A- A A+



На главную

К странице книги: Харрис Джоанн. Пять четвертинок апельсина.



Джоанн Харрис

Пять четвертинок апельсина

Моему деду, Жоржу Пейану (или P"tit Рèге), свидетелю тех событий


Признательность

От души нет! всех участников баталий, на результате которых появилась буква книга. Кэвина равным образом Ануку — занявших огневые позиции; своих родителей да брата вслед поддержку равным образом подкрепление; Серафину, Принцессу-воительницу, державшую мою оборону; Дженнифер Луитлен после внешние сношения; Говарда Морхейма, отразившего скандинавов; мой преданного редактора Франческу Ливерсидж; Джо Голдсуорси не без; его тяжелой артиллерией согласно «Трансуорлд»; мою единомышленницу Луизу Пейдж; а вдобавок Кристофера вслед союзничество.

Часть первая

отчина


0.

Моя матерь завещала ферму моему брату Кассису, сокровища винного погреба — моей сестре Рен-Клод; ми же, младшей, — нестандартный альбомчик равным образом двухлитровую банку из одним-единственным черным, плавающим на оливковом масле, крупным, размером вместе с теннисный мячик, перигёрским трюфелем, с которого, ежели достать пробку, вплоть до этих пор исходит мокрый благоухание лесной земли. Равноценным такое дележ невыгодный назовешь, же родимая моя была невыгодный наравне все; кого да в духе одарить, решала для кровный манер, равно странную логику ее поступков уяснить было невозможно.

А Кассис всякий раз говорил, зачем ее фаворитка — я.

Не скажу, чтоб близ жизни возлюбленная когда-то сие показывала. У матери малограмотный хватало времени озорить нас, хоть неравно такая устремление у нее была. Муж погиб нате фронте, провести срам приходилось одной. Мы невыгодный были утешением во ее вдовьей жизни, автор сих строк докучали ей своими шумными играми, драками, ссорами. Когда болели, симпатия ходила следовать нами сдержанно, неласково, примерно прикидывала, закачаешься что такое? обойдется вылечивание. И все материнская страсть сводилась у нее ко тому, с тем предоставлять нам очищать кастрюльки, соскребать со донышка приставшее варенье. Или принесет пригоршню дикой земляники, росшей на траве по-под огорода, протянет увязанную во платок, хмуро, лишенный чего улыбки. Кассис остался единственным во семье мужчиной. С ним симпатия обходилась покамест круче, нежели со нами, девчонками. На Ренетт стали раным-рано заглядываться, а стрефил моя была полно тщеславна, интерес людей для дочке ей льстило. Я но — немного того, аюшки? сверхсметный жевало равным образом невыгодный мальчишка, чтоб рвать ферму, вдобавок, неуклонно скажем, красавицей безвыгодный уродилась.

Из детей моя особа была на семье самая трудная, самая строптивая, а задним числом гибели отца замкнулась, дерзила. Тощая, темноголовая, не без; длинными, во вкусе у матери, нескладными руками, плоскостопая, большеротая, я, наверно, жирно будет быстро была похожа получай нее, оттого который через каждое слово симпатия поглядывала получи меня, поджав губы, из выражением стоического примирения от судьбой. Будто чуяла, ась? то есть мне, малограмотный Кассису, невыгодный Рен-Клод, говорить воспоминания относительно ней. Но, видно, с воли я, по части ее мнению, с целью этой цели неграмотный чересчур подходила.

Возможно, поелику симпатия да передала ми частный альбом, вещь, лично скажем, никак не усердствовать ценную, буде неграмотный сводить счеты личных пометок да некоторых признаний, приписанных ею получай полях возле от кулинарными рецептами, газетными вырезками равным образом описаниями травяных снадобий. Не в таком случае чтоб дневник; на альбоме отсутствует дат, недостает четкой последовательности. Странички вставлены в качестве кого попало, разрозненные листы за возлюбленная сшивала маленькими, режущими очи стежками; отдельные люди странички ссохлись равно стали далеко не толще луковой кожуры, какие-то вырезаны изо картона, тщательно подогнаны подо размер обтрепанного кожаного переплета. Моя родительница помечала вехи своей жизни кулинарными рецептами, блюдами собственного изобретения иначе говоря вариациями старых излюбленных яств. Пища сделалась ее ностальгической потребностью, ее гордостью, а судебное дело питания да припасание еды — единственным воплощением творческих сил. Открывается альбомец от гибели отца — ленточка Légion d"Honneur [1] толстым слоем клея приклеена подина помутневшей фотографией да тонко выведенным рецептом гречневых блинчиков. С долей черного юмора: «Не забыть думать — достать иерусалимские артишоки. Ха-ха-ха!» — приписано красным.

В иных местах матерь намного словоохотливей, правда, попадается бог не обидел сокращений равно туманных намеков. Кое-что ми посчастливилось разгадать. Иные перипетии неизвестно почему бессмысленно переиначены. Встречается чистая выдумка, да ложь, да полная несуразность. Часто упираюсь на какую-нибудь бисером выведенную абракадабру, на выдержку — «Яни учохини нитъясобини, тенини лсини шельбоини чатьолмини». Иногда свыше сиречь около держи странице написано токмо одно речение — размашисто, сверх видимого смысла. На одной странице синими чернилами — «качели», держи непохожий оранжевым карандашом — «вьюн, мошенник, побрякушки». Еще в одной вещь кажется стишка, пускай бы далеко не помню, чтоб родительница заглядывала на какую-нибудь книжку, выключая кулинарной. Стих такой:


латекс сладостный,
во вкусе на спелой
дыне,

вроде на яблоке,
на правах на персике, наравне
на сливе,
вот мне.

Эта нелепая прибабах удивляет да пугает. Значит, моя мать, моя холодная, бесчувственная мать, во глубине души была вовсе другая. Она эдак не помня себя замыкалась ото нас, с всех сверху свете; автор этих строк была убеждена, что-то для нежные чувства симпатия безвыгодный способна.

Не помню, с целью возлюбленная когда-нибудь плакала. Улыбалась матушка редко, ага да так исключительно во кухне во окружении многоцветных пряностей, разговаривая, казалось, самочки не без; собой. Перечисляя на своей обычной монотонной манере названия трав равным образом специй: «корица, тимьян, мята, кориандр, шафран, базилик, любисток». На праздник а ноте да ее описания: «Послеживать вслед печкой. Чтоб был надлежащий жар. Слишком мелкий — блинец клеклый. Слишком влиятельный — олеонид пригорает, чадит, блин ссыхается». Потом автор поняла: возлюбленная пыталась меня учить. Я слушала, поелику что такое? ловила на наших кухонных семинарах происшествие сподобиться через нее так например одно одобрительное слово, равным образом покамест потому, зачем всякие нормальные военные поведение пора с времени требуют передышки. Любимыми у матери были деревенские рецепты ее родственный Бретани: со нежели всего пишущий сии строки малограмотный ели ее гречневые блинчики — равным образом со far Breton, [2] да из kouign amann, равным образом вновь от galette bretonne, [3] которые да мы из тобой продавали на Анже, который через нас подальше в области течению, равным образом пока что со нашим домашним козьим сыром, колбасой равно фруктами.

Она завсегда хотела послать ферму Кассису. Но Кассис неожиданно взбрыкнул, сбежал первым с деревни на Париж, с него неграмотный было никаких вестей, только лишь единожды на бадняк посылал открытку для Рождеству, где, за исключением подписи, малограмотный было ни слова. И в отдельных случаях посредством тридцатник цифра планирование умерла мать, спирт пусть даже неграмотный вспомнил что касается заброшенной ферме сверху берегу Луары. Я ее выкупила у него ради близкие вдовьи сбережения, вдобавок в соответствии с хорошей цене, равным образом афера была честная, да некто был совершенно доволен. Дошло впредь до него, ась? грешно нам нашвыривать эту ферму.

Правда, не долго думая совершенно повернулось по-иному. У Кассиса кушать сын. Он женат получи и распишись Лоре Дессанж, авторше кулинарных книг, да у них особенный здание во Анже — «Aux Délices Dessanges» [4] Видала его раза два, до этих пор если жив был Кассис. Развязный такой, брюнет, безвременно раздобрел, равно как да его отец, правда, совершенно пока что смазлив, равно сие знает. С первого но момента неуклонно с кожи лез, чтоб ми угодить, звал «мамуся»: подставит стул, настоит, чтоб села в самое почетное место, напиток бодрости подаст со сахаром, со сливками, «как здоровье» спросит, вьется вокруг, согласно правилам вьюн, из первых рук главный ото него кругом. Кассис во близкие шестьдесят от гаком, одутлый ото сделано одолевшего его тромбоза, что-нибудь далее равным образом сведет его на могилу, посматривал держи сынка со нескрываемой гордостью. Мой сынок. Вон который красавец. Не племяш у тебя, а золото, вишь кой заботливый.

Кассис назвал сына Янник во потерять честь нашего отца, только ото сего племянничек ми родней отнюдь не стал. Во ми ото матери неприязненность ко всяким условностям, ко игре получай родственных чувствах. Не люблю, в некоторых случаях прежде меня дотрагиваются, отнюдь не люблю приторных улыбок. Родная мокрое дело ради меня малограмотный обязательство душевной близости. Как да та кровь, пролитая, тайна, которую автор трое столько полет храним.

Этого вычеркнуть изо памяти нельзя, аз многогрешный безграмотный забыла. Помню кажинный миг, пусть бы оставшиеся постарались уничтожить с памяти. Кассис — чистя клозеты во парижском баре. Ренетт — работая билетершей на порнокиношке держи Пигаль и, в качестве кого блудная собачонка, прибиваясь в таком случае для одной, в таком случае для непохожий штанине. Так симпатия попервоначалу гонялась из-за помадой, следовать шелковыми чулочками. Дома была Королева урожая, лапочка такая, первая хорошуха для всю деревню. На Монмартре безвыездно бабье бери одно лицо. Бедная Ренетт.

Знаю, который у вам на голове. Вам хочется, чтоб моя персона рассказывала дальше, никак не тормозила. Только та давняя история, единственной блесткой посверкивающая в моем потрепанном знамени, вас равно интересна. Вам безграмотный терпится прознать насчет Томаса Лейбница. Чтоб прояснить, разложить соответственно полочкам, раздвинуть точки. Но безграмотный так-то сие просто. Как равно во альбоме моей матери, странички у меня далеко не мечены. Начала нет, а закрытие отнюдь не ультра- красив, что заслуженный грань юбки. Но моя персона бабушка женщина, — хотя бы у нас тут, по-моему, постоянно устаревает конец быстро. Или климат такой? Только у меня ко всему особенный подход. Да равно счета вкушать такого, аюшки? враз безграмотный понять. Почему моя матерь поступила так, а невыгодный иначе. И отчего возлюбленная этак до второго пришествия скрывала правду. И с чего аз многогрешный решила оповестить свою историю только лишь сейчас, равным образом зачем незнакомым людям, привыкшим, ась? целую житьё-бытьё позволено срезать накануне разворота во воскресном газетном приложении из парой фотографий, подписями ко ним, цитатой с Достоевского. Перевернул страницу — равным образом изо головы вон. Нет уж. Со мной достаточно иначе. Они готовы всасывать каждое слово. Понятно, всё отнюдь не напечатают, но, мамой клянусь Богом, они у меня выслушают всё предварительно конца.

Я заставлю их слушать.


0.

Меня зовут Фрамбуаз Дартижан. Я родилась здесь, во деревне Ле-Лавёз для Луаре, поменьше нежели на пятнадцати километрах ото Анже. В июле мне, пропекшейся равным образом пожелтевшей сверху солнце, как бы тощий абрикос, стукнет шестьдесят пять. У меня двум дочери: Писташ, [5] симпатия замужем из-за банковским служащим равным образом живет во Ренне, равно Нуазетт, [6] которая во 09-м переехала во Канаду да пишет ми однова во полгода, а равным образом тандем внучат, которые каждое титанида гостят у меня нате ферме. Я ношу скорбь в области мужу, умершему двадцать парение назад, лещадь чьей фамилией аз многогрешный тишком равным образом вернулась на родную деревню, с намерением вознаграждать ферму матери, века заброшенную равно до некоторой степени истребленную пожаром да непогодой. Здесь ваш покорный слуга — Франсуаз Симон, la veuve Simon, [7] равно никому далеко не приходит во голову объединять меня не без; семьей Дартижан, уехавшей с сего места разом впоследствии праздник страшной истории. Не знаю, вследствие этого меня потянуло для эту ферму, на эту деревню. Возможно, сие безвыездно мое упрямство. Но этак случилось. Здесь моя родина. Теперь годы жизни со Эрве кажутся безликим полем, во вкусе те прежде странного ровные пятна, которые иным часом проглядывают посреди бушующего моря: момент затишья, забвения. Но Ле-Лавёз фундаментально моя особа отнюдь не забывала никогда. Ни получай минуту. Частью себя моя особа ввек оставалась там.

Почти годок ушел для то, дай тебе подбавить усадьбе квартирный вид, по сию пору сие промежуток времени ваш покорнейший слуга скопидом в флигеле со окнами сверху юг, немного погодя пускай бы бы охрана держалась. Пока синие воротнички чинили крышу, выкладывали ее черепицей, аз многогрешный трудилась на саду — вернее, на том, ась? с него осталось, — обрезала, подравнивала ветки, стаскивала со стволов целые охапки хищного вьюнка. Кроме апельсинов, которых возлюбленная на доме безвыгодный терпела, матерь обожала целое дары помоны равно ягоды. Она равным образом нам давала имена по части названиям плодов равно лакомств собственного изготовления. Кассис [8] назван во девичий цвет ее пышного челнок со смородиной, Фрамбуаз [9] — во целомудрие ее малиновой наливки, а Ренетт — во гордость ее торта со сливами ренклод, [10] reine-claude, зеленоватыми, росшими у нас у южной стены дома, налитыми, по правилам виноградины, истекавшими соком через осиных налетов во зените лета. Когда-то плодовых деревьев у нас было сильнее сотни — яблони, груши, сливы, сливы-венгерки, вишни, айва, никак не говоря уж об малине равным образом клубничных полях, крыжовнике, смородине. Все сие сушилось, закладывалось получай хранение, превращалось во варенье, наливки, начинки к изумительных круглых ягодно-фруктовых пирогов изо pâte brisé [11] не без; crème pâtissière [12] да миндальной массой. Моя мнемозина пропитана плодовыми ароматами, этими красками, этими названиями. Мать пестовала плоды, как бы любимых детей. Сады окуривались с заморозков, получи сколько тратилось наше домашнее зимнее топливо. Каждую весну вселенная кругом стволов торовато сдабривалась навозом. А в летнее время мы, чтоб отваживать птиц, привязывали для ветвям вырезанные с блестящей бумаги фигурки, равно они подрагивали равным образом посверкивали получи и распишись ветру; мастерили трещотки с пустых консервных банок, развешивали их получай туго натянутой проволоке, чтоб издавали зловещие, пугавшие птиц звуки; сооружали с радужный бумаги ветряные мельницы, без удержу вращавшие лопастями, — равно сад, карнавально переливаясь всеми этими побрякушками, сверкающими ленточками равным образом звенящими проводками, превращался на реальный рождественский вознесение господне посередине лета.

Всем деревьям стрефил давала имена.

Belle Yvonne [13] — что-то около называла симпатия грушу от корявым стволом. Rose d"Aquitaine. Beurre de roi Henri. [14] Произносила их имена благоговейно, приблизительно на правах заклинание. Было непонятно, так ли ми говорит, так ли себя подо нос. «Конферанс. Вильямс. Ghislaine de Penthièvre».

Сок сладостный.

Сейчас деревьев во саду осталось не в ёбаный мере двадцати; правда, ми сего в полном смысле слова хватает. Моя кисло-сладкая вишневая запеканка после этого в отдельности ценится, только ми крошку совестно, аюшки? пишущий эти строки невыгодный помню, равно как эту вишню зовут. Секрет во том, чтоб переставать косточки. Накладываешь слоями вишню равным образом рафинад на стеклянную банку не без; широким горлом, любой наслоение чуточку поливаешь чистым спиртом — кризис миновал общем вишневкой, даже если позволительно равным образом водкой, а так равно арманьяком, — да круглым счетом впредь до половины банки. Сверху единаче в один из дней спиртом — да ждешь. Раз на месячишко легохонько поворачиваешь банку, чтоб растекался скопившийся сахар. Через три годы алкоголь на правах необходимо проберет вишни, пропитается густокрасным соком, проникнет давно самой косточки, перед самого сердцевинного ядрышка, горазд забористым, тая на себя стоический фимиам прошедшей осени. Разливай на маленькие стаканы, ложечку опусти, чтоб вишенку вылавливать, задержи в рту, непостоянно размягченный дитя невыгодный растворится перед языком. Легонько надави зубом косточку, чтоб брызнул изо нее затаившийся среди стоический нектар, равным образом погоди, безвыгодный проглатывай ягоду, перекатывай кайфовый рту, без труда кончиком языка туда-сюда, равно как бусину четок. И вспоминай, при случае каста черешня вызрела, в таком случае самое лето, ту самую жаркую чернотроп со обилием осиных гнезд, если ото зноя пересох колодец, в таком случае время, ушедшее, утраченное равно заново обретенное во твердой сердцевине плода.

Вижу, вижу. Вам далеко не терпится, чтоб ваш покорнейший слуга перешла ко сути. Но равно сие не фунт изюма никак не меньше, нежели всегда остальное: наравне текстануть равным образом что долгий достаточно рассказ. Я ждала полусотня отлично лет, загодя нежели решилась начать, в такой мере полоз днесь дозвольте ми устраиваться в соответствии с собственному разумению.

Возвращаясь взад во Ле-Лавёз, аз многогрешный была почитай уверена, в чем дело? ни одна живая ретивое в настоящее время меня никак не узнает. И расхаживала объединение деревне открыто, инда каплю нарочито. Если кто именно меня узнал, даже если кому посчастливилось уловить нет слов ми равенство не без; матерью, пущай вмиг безвыездно равно откроется. Хотелось ясности от самого начала.

Каждый число пишущий эти строки ходила получи Луару, садилась получи и распишись плоские камни, идеже в старину автор сих строк со Кассисом ловили линя. Вставала возьми пень у Наблюдательного Пункта. Теперь еще недостает иных изо Стоячих Камней, так все еще сохранились крюки, возьми которые автор сих строк вешали свою добычу, венки вместе с лентами; гораздо повесили голову Матерой, от случая к случаю к концу та была поймана.

Я зашла во табачную лавку Брассо — нынче на ней хозяйничает его сын, так старичишка целое пока что жив, зырк хмурый, злой, незамутненный; зашла во кафе-бар Рафаэля, в почту, идеже почтмейстером сегодня Жинетт Уриа. Сходила пусть даже ко памятнику жертвам войны. По одну сторону затем имена восемнадцати солдат, погибших получи войне, с высоты птичьего полета высечено: «Morts pour la patrie». [15] Увидела, который титул мои отца затерто равно средь «Дариус Ж.» равно «Фенуй Ж.-П.» образовалось пространство. По другую сторону медная доска не без; в десять раз именами больше крупно. Эти декламировать было незачем; их пишущий эти строки знала наизусть. Но участие ваш покорный слуга проявила, зная, что-нибудь будет кто-нибудь возьмется сообщить ми эту историю, возможно, аж покажет так полоса у западной стены церкви Святого Бенедикта, расскажет, почто произвольный година на этом месте служат специфический молебствие на их память, а со ступеней мемориала зачитывают их имена, возлагают цветы. Все думала, вынесу ваш покорный слуга сие тож нет. Поймут ли они что-нибудь соответственно моему лицу.

Мартэн Дюпрэ, Жан-Мари Дюпрэ, Колетт Годэн, Липа Уриа, Анри Лемэтр, Жюльен Ланисан, Артюр Лекос, Аньез Пети, Франсуа Рамондэн, Огюст Трюриан. Многие пока что помнят. Многие — те но имена, те но лица. Семьи так же тогда живут, равным образом Уриа, равным образом Ланисаны, да Рамондэны, равным образом Дюпрэ. И посредством шестьдесят планирование они постоянно сызнова помнят; молодые, вроде водится, впитали охлофобия из молоком.

Некоторый процент возник равным образом ко мне. Некоторое любопытство. Тот самый дом, заброшенный, со тех пор на правах его покинула та самая, буква Дартижан. «Точно невыгодный знаю, мадам, же благодетель мой… моего дядя…» Всем занятно было узнать, отчего автор этих строк польстилась возьми нынешний дом. Он торчал в этом месте бельмом у всех сверху глазу; проклятое место. Все уже сохранившиеся деревья сделано до некоторой степени сгнили, оплетенные омелой, пораженные паршой. Колодец забетонировали, забив камнями да галькой. Но автор помнила ферму ухоженной, цветущей, не без; налаженным хозяйством: лошади, козы, куры, кролики. И тешила себя мыслью, что, может, дикие животные, забредавшие в полночный край, — их потомки; и, случалось, замечала бери темных шкурках белые пятна.

Удовлетворяя любопытство местных жителей, моя персона выдумала историю для свое фермерское отрочество на Бретани. Сказала, сколько свет после этого дешевая. Говорила робко, на правах бы оправдываясь. Некоторые старая гвардия вкось поглядывали: видно, решили, что-нибудь хозяйство навек должна сохраняться у них слыхать мемориала. Я одевалась на черное да убирала волосоньки подина платок. Напомню, почто парение ми ранее было немало.

И безвыездно а приняли меня на кромка света отнюдь не сразу. Народ со мной был вежлив, хотя отнюдь не одиноко приветлив, а беспричинно в духе аз многогрешный объединение природе малограмотный усердствовать общительна — мамаша звала меня дикаркой, — где-то оно постоянно да текло. В собор моя особа неграмотный ходила. Понимала, на правах в сие посмотрят, да забаррикадировать себя безграмотный могла. Возможно, изо гордости либо изо того но своенравия, которое толкнуло мою источник помянуть нас во гордость плодов, а безвыгодный на достоинство церковных святых. Только моего секс-шоп равно способствовал моему сближению из местными.

Началось вместе с магазина, несмотря на то чуяла я, сколько сим профессия неграмотный ограничится. Прошло двушник возраст не без; мой переезда, равно денежка Эрве около закончились. Теперь хижина имел обитаемый вид, хотя суша оставалась на деле неграмотный использованной — десяток деревьев, мелкотравчатый огород, двум тощие козы, капельку кур да уток, гляди равно целое хозяйство. Понятно, ась? процентный доход ото владенья итак безграмотный вдруг. Я стала камелек равно сбывать сладкие фабрикаты — бриоши, pain d"épices [16] местного образца, а тоже кое-какие с бретонских изделий моей матери, вершина мира crêpes dentelle, [17] торты не без; фруктами да обилие sablés, [18] разного печенья, ореховых хлебцев, коричных хрустиков. Сперва продавала близкие фабрикаты вследствие местную булочную, спустя время стоймя с дома, понемногу добавляя что-нибудь равным образом еще: яйца, козий сыр, фруктовые наливки да вино. На выручку обзавелась свиньями, кроликами, до этого времени прикупила коз. Я использовала старые рецепты матери во основном по части памяти, да времена с времени всё-таки но заглядывала на альбом.

Странные шутки играет вместе с нами память. О кулинарном искусстве моей матери во Ле-Лавёз постоянно поуже мнимый позабыли. Кое-кто с стариков пусть даже утверждал, что-то я, мол, абсолютно другое дело, что, мол, прежняя начальница была хабальница равно неряха. И дома-то у нее была вонища, равно мелкота ходили вовек грязные, босые. Слава Богу, убралась каста фамилия с здешних мест. Я усмехалась оборона себя, однако молчала. А что-нибудь бы ваш покорнейший слуга могла им сказать? Что родимая полы натирала и оный и другой день, заставляла нас на дому прогуливаться на войлочных шлепанцах, чтоб малограмотный испаскудить пол? Что у нее на ящиках ради окнами цвело переставать цветов? Что возлюбленная да нас скребла, в качестве кого свою лестницу, не без; праздник но неистовостью, фланелькой охаживала мордашки, с паузами глаза, вроде у китайчат, немножечко неграмотный сдирая кожу по крови?

Тут симпатия оставила по части себя дурную память. Даже книжку где-то сочинили. Не книжку, правда, брошюрку во полсотни страниц от несколькими фотографиями — нате одной памятник, получай разный автокефалия Святого благословенная равным образом крупным планом та самая злополучная западная стена. Нас троих едва мимоходом упоминают, инда имен безвыгодный названо. Ну да знаменитость Богу. Бледный изображение матери, крупно, волосня в такой мере туго стянуты нате затылке, почто зеницы — лично в качестве кого у китайца; уста сердито, во ниточку, сжаты. Знакомая моська отца, такая а на альбоме, во военной форме; спирт в этом месте накануне ужаса юный, ружье нерадиво висит держи плече, улыбается.

И сделано во самом конце книжки фотография, около взгляде сверху которую у меня перехватило на горле, в духе у рыбы, попавшейся возьми крючок. Четверо молодых парней во немецкой военной форме, трое стоят плечом ко плечу, четвертый маленько во сторонке, самопроизвольно по части себе, на руках саксофон. У тех в свой черед инструменты — труба, армейский барабан, кларнет, — да взять хоть имен нет, мы знаю их всех четверых. Военный комплекс Ле-Лавёз образца 0942 года. Крайний с правой стороны Томас Лейбниц.

Не махом моя персона сообразила, откудова они раскопали столько подробностей. Где взяли фотокарточку матери. Я-то считала, сколько у нее фотографий не насчет частностей невыгодный было. Даже ми чуть как-то раз довелось испить одну, старую свадебную фотографию, бери самом дне комода на спальне: парочка, одетая по-зимнему тепло, для ступеньках церкви Святого Бенедикта. Он во широкополой шляпе, возлюбленная не без; распущенными волосами, на них цветок. Совсем непохожа в мать, улыбается натянуто, растроганно на объектив; мальчик близко одной рукой бережно обнимает ее из-за плечи. Я поняла: разве матушка узнает, что такое? моя особа видала фотографию, ми несдобровать. И дрожащими руками, охваченная какой-то необъяснимой тревогой, сунула ее поскорей обратно.

На фотомордочка во книжке матерь пуще похожа сверху себя, получи и распишись ту, какой, вроде ми кажется, моя особа ее знала, и так далеко не знала никогда, — из каменным лицом, оглянуться неграмотный успеешь готовую заорать. И тут, увидев держи форзаце фотографию автора книги, аз многогрешный негаданно поняла, отколе сколько взялось. Лора Дессанж, журналистка, авторша кулинарных книг, короткие рыжие волосы, деланая улыбка. Жена Янника; жена брата Кассиса. Бедный дуралей Кассис. Бедный, неосознанный Кассис, разомлевший с гордости после своего удачливого отпрыска. Осмелившийся уложить в могилу нас, равно ради… за чего? А может, некто да во самом деле поверил во сии басни?


0.

Я хочу, чтоб вас поняли: на нас занятие была капли безвыгодный то, ась? ради тех, который жил на малых равно больших городах. Жизнь во Ле-Лавёз да теперь еле-еле ли поменялась со времен пирушка войны. Глядите: небольшая чингил улочек, есть такие все еще отнюдь не отличишь с грязных проселочных дорог, разбегаются ото центрального перекрестка. В глубине — церковь, хачкар бери Place des Martyrs [19] из небольшим садиком равным образом старым фонтаном позади, далее сверху улице Мартэна равно Жан-Мари Дюпрэ — почта, мясная пассаж Пети, «Café de la Mauvaise Réputation», [20] бар-табак не без; вертушкой изо фотооткрыток военного мемориала да со старым Брассо на своей качалке возьми крыльце, в противоречие — похоронное тотализатор не без; цветочным магазинчиком (снедь да успение — доходное рукоделие во Ле-Лавёз), универмаг, которым старым порядком заправляет дом Трюриан. К счастью, правда, нынче — зеленый парень, внук, спирт лишь только только что семо приехал. Старый, свежевыкрашенный желтой краской почтовый ящик.

Позади главной улицы течет Луара, плавная, бурая, пунктуально змея, греющаяся получи и распишись солнце, широкая, наравне поле; геликоид покрыта неровными лоскутами островов да песчаных отмелей, да туристам, проплывающим согласно реке мимо нас во Анже, симпатия наверное гладкой, пунктуально проезжая дорога. Мы, конечно, иного мнения. Островки всегда пора на движении, на правах перекати-поле. То да профессия подталкиваемые внизу темным течением, они ведь погружаются, в таком случае всплывают, в качестве кого медлительные желтые киты, оставляя ради с лица небольшие водовороты, весь безобидные на тех, кто именно на лодке, однако кошмарно опасные интересах пловцов, — лещадь сглаженной поверхностью бродят безжалостные прибойные токи, затягивают беспечного держи дно, душат незаметно, беззвучно. В Луаре так же свойственный рыба: линь, щука, угорь; вскормленные сточными водами да гнилью, скапливающейся на верхнем течении, они вымахивают до самого неимоверных размеров. Почти произвольный сутки получай реке видны лодки, так половину улова рыбаки выбрасывают.

У старого мола есть расчет сарайчик Поля Уриа, откуда родом спирт торгует наживкой равно рыболовными снастями; оттудова рукой отдать накануне места, идеже ты да я некогда ловили рыбу, он, Кассис да я, равным образом идеже бери Жаннетт Годэн напала водяная змея. Старый кабысдох Поля лежит у его ног из устрашающим видом, равно как да та бурая дворняга на те прежние годы, а самоуправно возлюбленный отнюдь не сводит око от реки — забросил удочку, во вкусе примерно надеется самую малость поймать.

Интересно, помнит ли он. Иногда ваш покорнейший слуга замечаю, аюшки? симпатия бери меня смотрит — Поль сам с постоянных моих клиентов, — равным образом ми хоть кажется, зачем узнал. Понятно, спирт постарел. Как автор сих строк все. Круглое, на правах луна, образина почернело, помрачнело, неблагопристойно складками. Поникшие усы стали цвета жеваного табака. Изо рта торчит хвостик сигареты. Говорит самобытно — дьявол век был малоразговорчивый, — хотя посматривает; сапфировый беретик туго натянут возьми голову, ставни грустные, вроде у собаки. Он любит мои блинчики да мои сидр. Может, вследствие этого равно молчит, околесица безграмотный скажет. Выяснять связи некто равным образом тут отнюдь не любил.


0.

Только погодя цифра возраст впоследствии приезда мы открыла свою crêperie. [21] К тому моменту у меня поднабралось деньжат, появилась клиентура, меня приняли. Я наняла парня коптеть получи ферме — никак не с здешних, изо Курлэ, — равным образом пока что девушку Лиз во подмога объединение хозяйству. Начала со пяти столиков — поперек задумала пофигарить вместе с маленького кафе, чтоб никак не чрезвычайно высовываться, — однако проворно мое учреждение выросло вдвое, согласен еще, буде беспогодица позволяла, пред кафе-бар моя персона устраивала terrasse. [22] Ничего особенного. Меню ограничивалось гречневыми блинчиками со всевозможными начинками, одним обязательным жарким равно несколькими десертами. Причем из готовкой управлялась ваш покорный слуга сама, а Лиз обслуживала посетителей. Я назвала свое кафушка «Сrêре Framboise» [23] по мнению названию фирменного блюда — сладких блинчиков не без; малиновой coulis [24] равно моим домашним малиновым ликером — равно во душе посмеивалась, представляя, почто бы со ними всеми сделалось, коли б узнали. Некоторые пусть даже принялись называть мое предприятие «Chez Framboise», [25] равно сие меня веселило уже больше.

Тогда-то мужской элемент заново стали держи меня поглядывать. Ну вроде же, по мнению местным стандартам мы в эту пору стала барышня обеспеченная. Да да во конце концов ми было в этом случае сумме полсотни. К тому а да кулинарка, да руководительница отменная. Некоторые даже, ей-ей, стали вслед за мной приударять, одни — мужики подходящие, ко примеру Жильбер Дюпрэ или — или Жан-Луи Лелассьян; правда, были да лодыри, в качестве кого Рамбер Лекос, желавшие, чтоб их смачно равным образом нашармака кормили поперед конца жизни. Был внутри ухажеров да Поль, душка Поль Уриа, молчун не без; желто-табачными усами. Это все, конечно, чтобы меня тотально было исключено. Не такая пишущий эти строки дура, чтоб дрызнуть в их удочку. Слегка подзавело, правда, однако ваш покорнейший слуга устояла кроме особых проблем. У меня было свое дело, фольварк моей матери; да покамест воспоминания. Муж ми быть этом был бы ни ко чему. Больше автор безграмотный смогла бы замалчивать свое сегодняшнее имя, равным образом даже если разве бы народонаселение деревни равным образом простили ми мое родство, они никак не простили бы пятилетнего обмана. Потому ваш покорнейший слуга во всем отвечала отказом, кому вежливым, кому посмелее, в такой мере почто женихи сначала меня посчитали безутешной вдовой, позже привередой, а после, годы спустя, чрезмерно старой.

Я живу во Ле-Лавёз чисто медянка бегло десятеро лет. В последние пятеро мы стала пускать клич для себя погостевать для эпоха летних каникул Писташ со семейством. Смотрела, в духе вырастают внуки, наравне превращаются с смешных, большеглазых, нескладных карапузов на маленьких птах со ярким опереньем, равно как порхают во моем лугу равным образом по мнению моему саду возьми невидимых крылышках. Писташ — замечательная дочь. Моя тайная фаворитка Нуазетт чище пошла во меня: строптивая бестия, не без; такими а черными, что у меня, глазами, натура непокорный, взрывной. Я могла бы ее удержать, — наверно, хватит было одного слова, улыбки, — а во всяком случае отнюдь не удержала, может, с страха, который вблизи со ней превращусь на собственную мать. Письма Нуазетт скупые равным образом вежливые. Ее сводный оказался неудачным. Работает официанткой на ночном кафушка на Монреале. Денег ото меня никак не принимает. Писташ такая, который-нибудь могла бы начинать Ренетт: пухленькая, доверчивая, мягкая со детьми да готовая до чертиков их защищать, не без; мягкими каштановыми кудрями, вместе с глазами зелеными, что орех, на девичий цвет которого названа. Благодаря ей равно ее деткам умереть и безвыгодный встать ми оживает лучшее, который осталось через детства.

С внуками пишущий эти строки ещё научилась оказываться матерью, пеку им блинчики равно готовлю плотные, приправленные травами яблочные колбаски. Варю им конфитюр с инжира, зеленых помидоров, вишен равно сливы-венгерки. Позволяю дуться не без; маленькими проказливыми бурыми козочками, содержать их остатками пирогов равным образом морковкой. Мы совокупно кормим кур, гладим влажные носы наших пони, собираем кроликам щавель. Я показываю внукам реку, учу крейсировать ко песчаным отмелям. С замирающим сердцем твержу что до разных опасностях — касательно змеях, подводных корягах, водоворотах, зыбучем песке, — беру со них дисфемизм никогда, ни ради сколько на закраина света безвыгодный заплывать. Вожу их вслед реку на лес, показываю соль земли грибные места, рассказываю, равно как отличить ложную лисичку через съедобной, учу накоплять кисловатую дикую чернику промежду подлеска. Таким надлежит было взяться юность моих дочерей. Вместо сего у них был Кот-д"Армор, затем ты да я некогда жили от Эрве, — открытые ветрам берега, сосновые сооружение да каменные, из шиферными крышами домики. Я старалась, клянусь, составлять им хорошей матерью, а постоянно сезон чувствовала, в чем дело? по какой-то причине ми безграмотный хватает. Теперь понимаю: малограмотный хватало сего дома, этой фермы, сих полей, этой сонной, отдающей затхлостью Луары у Ле-Лавёз. Вот ась? хотела бы моя персона с целью них. А со своими внуками моя персона основные принципы постоянно не без; самого начала. Балуя их, моя персона тешила себя.

Мне так и подмывает думать, почто равным образом источник моя подле подобный потенциал поступала бы где-то же. Представляю себя ее кроткой бабушкой равно себя возле да как бы моя особа ей выговариваю: «Слушай, мать, твоя милость так-таки портишь ми детей!» — а она, упрямица, слушает равно подмигивает, да об эту пору такое ми сделано далеко не что немыслимым, наравне раньше. Хотя, наверно, мы придумываю: может, симпатия равным образом во самом деле была такой, который-нибудь ваш покорный слуга ее помню, — непроницаемой, угрюмой, равно бери меня поглядывала колюче, из тайной досадой.

Она вовеки отнюдь не видала своих внуков, даже если малограмотный знала что касается их существовании. Я сказала Эрве, ась? мои черепки умерли, а во подробности некто никогда в жизни малограмотный вдавался. Отец его был рыбак, источник — маленькая, похожая в куропатку толстуха — торговала рыбой в рынке. Я натянула их всех бери себя, что одолженное для период одеяло, понимая, сколько во единственный распрекрасный сутки придется родить да холодиться снова. Хороший был половина Эрве, спокойный, без участия острых углов, об него неграмотный порежешься. Я его любила, безвыгодный жгуче, неграмотный отчаянно, в духе Томаса, а за всем тем любила.

В 0975-м Эрве умер — его убило молнией, когда-никогда они от отцом отправились в улов угрей, — ко моему горю пристал атака неизбежности, черт знает что родственный облегчению. Да, ми со мужем жилось неплохо. Но мое профессия — моя долгоденствие — отнюдь не остановилось вовсе. Через один от половиной годы аз многогрешный вернулась на Ле-Лавёз от чувством, мнимый просыпаюсь затем долгого тяжкого сна.

Вам может взойти странным, что такое? автор столько полет тянула, невыгодный заглядывала во альбомец матери. Это было единственное, ась? по головке никак не погладили ми во наследство, — отнюдь не считая перигёрского трюфеля, — да, парение отлично автор этих строк на него примерно далеко не заглядывала. Я, понятно, многие рецепты помнила наизусть, равно забегать во них безвыгодный было нужды, хотя однако же. Я хоть невыгодный была нате оглашении завещания. Я аж малограмотный знаю, какого безошибочно числа матерь умерла, хотя бы верно скажу, идеже — на доме в целях престарелых на Витре, называется «La Gautraye», — через пустобрех желудка. Она равным образом похоронена немного погодя же, для местном кладбище; правда, ваш покорнейший слуга ездила тама лишь однажды. Ее конец у самой дальней стены, недалеко вместе с мусорными контейнерами. Надпись «Мирабель ДАРТИЖАН» равно даты. С легким изумлением ваш покорнейший слуга отметила, что такое? матушка врала нам касаясь своих лет.

По правде говоря, ваш покорный слуга равным образом самоё безграмотный знаю, почто не который иное толкнуло меня приходить после ее альбом. Это произошло на на певом месте лето, в духе аз многогрешный приехала на Ле-Лавёз со временем смерти Эрве. Стояла засуха, да Луара осела, наверно, сверху пару метров далее обычного, оскалившись до берегам безобразными, по правилам гнилые зубы, ссохшимися выступами. Выбеленные солнцем бледно-желтые, корявые истоки деревьев протянулись для воде, да будущее страны играли промеж них получи песчаной отмели, шлепая на лысую ногу в соответствии с грязным темным лужам, вороша палками разнородный мусор, стаскиваемый течением. Вплоть давно этой поры мы избегала обещать следовать увраж изо чувства непонятной вины, будто бы подглядываю да предлогом мамка негаданно войдет да застанет меня во одну секунду раскрытия ее странных тайн. Честно говоря, ми неграмотный нужны были ее тайны. Это во вкусе входишь заполночь на комнату, идеже твои черепа занимаются любовью. Какой-то непубличный звук говорил ми «не смей», равным образом подобает было прекратиться десятеро лет, чтоб ваш покорнейший слуга поняла: малограмотный глас матери — муж собственный.

Как пишущий эти строки сделано сказала, многое изо ее записей автор этих строк покупать безвыгодный могла.

Язык многих записей — отчего-то с итальянского, так вместе с трудом произносимое — пишущий эти строки видела впервинку равным образом в дальнейшем нескольких неудачных попыток разбирать вынуждена была сдаться. С рецептами во синих либо — либо лиловых чернилах всё-таки обстояло нормально, а ее безумные каракули, стишки, рисунки, пометки сбочку были откровенно лишены всякого смысла, фиговый последовательности во них ваш покорнейший слуга вскрыть далеко не смогла.

Сегодня видала Гийома Рамондэна. С новой деревянной ногой. Смеялся, когда-когда в него выпучилась Р.-К. Она спросила «не больно?», возлюбленный сказал, ась? счастливчик. Папаша пампуша тачает. Так в эту пору взамен испарения нужен общем единолично башмак, ха-ха, равным образом чтоб вальсировать, красавица, получи и распишись что другой доставление возникать малограмотный придется. Интересно, экой сверху личина там, на подколотой штанине, его обрубок. Думаю, как бы недопеченный пудинг, повязанный бечевкой. Кусаю губы, чтоб отнюдь не расхохотаться.

Приписано жуть ничтожно надо рецептом сливочного пудинга. Мне ото таких коротких баек равным образом через сего юмора делается неграмотный согласно себе.

В другом месте стрефил говорит относительно деревьях так, как сие люди: «Провела всю нокаут вблизи из Belle Yvonne; симпатия ничуть расхворалась с холода». Между тем имена собственных детей у матери почитай век появляются во сокращенном виде — Р.-К, Касс, Фра., — об отце но возлюбленная не выделяя частностей безграмотный вспоминает. Никогда. Долго моя особа ломала голову: почему. Правда, у меня далеко не получалось разобрать, почто написано на других местах, тайных. Мой родимый — около всей малости, почто моя особа слыхала по отношению нем, — равно как бы да никак не существовал.


0.

И тута возникла каста рассказ со статьей. Сама я, во вкусе вам понимаете, ее безграмотный читала; возлюбленная появилась на одном с журналов, идеже насчёт еде пишут во вкусе что до модном развлечении — «В этом сезоне, милочка, однако едят кускус, сие просто-таки de rigueur» . [26] А про меня продовольствие — сие пища, вознесение господне чувств, кропотливо создаваемая быстролетность, — небось фейерверка, книга основательный, хотя никак не требующий серьезного отношения. Нет, только лишь малограмотный искусство, господи упаси: со одного конца вошло, при помощи иной вышло. Словом, появилась на безраздельно отменный праздник наказание во одном изо сих модных журнальчиков. «Путешествия согласно Луаре», хоть сколько-нибудь кажется того; славящиеся своей кухней рестораны возьми пути для побережью. Я да его самого запомнила: исхудалый такой, низенький, не без; с лица во салфетке возит солонку да перечницу, держи коленке во блокнотик строчит. Отведал моей paёlla antfflaise, [27] запил моим cidre bouché [28] равным образом завершил стаканчиком liqueur framboise [29] напоследок.

Закидал меня вопросами касательно рецептов, пожелал обзыркать кухню да сад, восхищался, нет-нет да и показала ему особый погреб, идеже у меня армия не без; terrines, [30] консервированными плодами да душистыми маслами — ореховым, розмариновым, трюфельным — да всякими ароматическими уксусами: малиновым, лавандовым, яблочным. Спросил, идеже автор этих строк обучалась, равным образом аж что-то огорчился, нет-нет да и автор этих строк рассмеялась на ответ.

Может, автор болтала неумеренно много. Но, знаете ли, льстит самолюбию было. Давала ему того попробовать, сего. Ломтик rillettes, [31] единаче кусочек своей saucisson sec. [32] Дала хлебнуть своей грушовки, праздник самой poiré, [33] сколько матка как всегда делала на октябре изо груш-падалиц, эпизодически они еще начинали шататься возьми жаркой земле равным образом были до самого ёбаный степени облеплены осами, что такое? приходилось заметать их деревянными щипцами. Показала одинокий ми матерью трюфель, значительно впечатанный во масло, как бы толкун во янтарь, веселилась рядом виде его выпученных ото изумления глаз.

— Вы представляете, сколечко стоит только буква штука? — спросил он.

Что говорить, его не заговаривать зубы тешило ми самолюбие. Может, сие с одиночества; прямо-таки обрадовалась случаю поразговаривать вместе с сим малым, фактически спирт говорил со мной получи и распишись понятном языке, сумел, отведав terrine, перечислить травы, какие тама вошли, назвал меня сокровищем на этой глуши, сказал, в чем дело? от моей стороны прозябать во ней преступление. Возможно, моя особа сколько-нибудь размечталась. Надо было без опоздания соображать.

Через пару месяцев появилась статья. Кто-то ми ее занес, вырвав с журнала. С фотографией моей crêperie да парочкой других снимков.

«Тот, кто именно едет на Анже во поисках истинной пищи с целью гурманов, был в состоянии бы прямиком устремиться на авторитетный кафе „Aux Délices Dessanges“. Но на этом случае дьявол будет упустит одну с самых восхитительных моих находок на путешествии по мнению Луаре…»

Я увлеченно припоминала, далеко не говорила ли ваш покорнейший слуга ему ради Янника.

«За непритязательным фасадом обычного сельского домика прячется истинное кулинарное чудо…»

Дальше шла всякая нескладица про «деревенских традиций, во которые вдохнул новую проживание изобретательный дарование этой женщины».

Жадно, от нарастающим страхом моя персона скользила взглядом по части странице во предчувствии неизбежного. Одно ссылка имени «Дартижан» — да весь мои старания равным образом протоколы полетят во тартарары.

Вам может показаться, который ваш покорнейший слуга преувеличиваю. Ничуть. В Ле-Лавёз предварительно этих пор помнят войну. Остались такие, кто такой равным образом за текущий дата никак не общается кореш из другом. Дениз Муриак из Люсиль Дюпрэ, Жан-Мари Бонэ не без; Коленом Брассо. Вспомним, на правах пару планирование отворотти-поворотти возьми чердаке обнаружили оказавшуюся с годами один старуху. Родители на 0945-м посадили держи стопор собственную дочь, обнаружив, что-то возлюбленная якшалась от фашистами. Ей было шестнадцать. Через полусотня лет, при случае папаша к концу помер, ее извлекли оттуда, дряхлую, безумную.

Ну а в духе касаясь тех стариков — иным поуже планирование восемьдесят, девяносто, — которых упекли следовать военные преступления? Вот они: старые, слепые, больные, слабоумная улыбочка, отсутствующий, ни бе ни ме взгляд. Невозможно представить, что-нибудь во время оно равно они были молоды. Невозможно вообразить, какие кровавые вспоминание гнездятся на сих ветхих, безграмотный соображающих черепушках. Разбей посуда — содержание навек ускользнет. Всякому преступлению своя жизнь, свое оправдание.

«По странному совпадению властительница „Сгêре Framboise“ учитель Франсуаз Симон случается родственницей владельцам „Aux Délices Dessanges“…»

У меня перехватило дыхание. Словно цвета огня килоом застрял во горле, ваш покорный слуга неожиданно почувствовала, сколько тону, аюшки? наказание устье чешется меня бери дно, языки пламени объяли глотку, лижут легкие.

«…нашей любимицы Лоры Дессанж! Удивительно, что такое? ей прежде этих пор никак не посчастливилось вынюхать секреты своей двоюродной бабки. Я, например, без всяких возражений предпочту непритязательную притягательность „Сгёре Framboise“ любому изысканному — так целое а заурядному! — деликатесу Лоры».

Я перевела дыхание. Не внучатый племянник. Племянница. Разоблачение малограмотный состоялось.


Я твердо обещала себе, который сильнее подобных глупостей безграмотный допущу, ни фразы хлеще всяким кулинарным писакам. Через неделю явился из расспросами папарацци с очередного парижского журнала, же ваш покорнейший слуга неграмотный стала от ним разговаривать. Приходили переписка со просьбами встретиться, автор этих строк оставляла их помимо ответа. Какой-то король печати во письме предложил выдать книгу рецептов. Теперь на «Сгêре Framboise» стали бывать население Анже, туристы, элегантная народ на сияющих новеньких авто. Я десятками заворачивала их обратно. Хватит со меня моих постоянных клиентов равным образом моих десяти-пятнадцати столиков; сверх меры большую ораву ми неграмотный вместить.

Я из всех сил старалась никак не обезуметь присутствия духа. Отказывалась обретать предварительные заказы. На тротуаре выстраивалась очередь. Пришлось взять внаем до сей времени одну официантку, хотя всё-таки но непрошеных гостей автор этих строк отваживала. Даже в некоторых случаях оный недоросток пресса вернулся, чтоб уговорить, обрезонить меня, моя персона да подслушивать его отнюдь не стала. Нет, отнюдь не позволю пускать в ход мои рецепты на его колонке. Нет, ни относительно который книге невыгодный может бытийствовать равным образом речи. Никаких снимков. «Сгêре Framboise» останется, по образу прежде, сельским кафе.

Я знала: буде сумею промаяться хватит за глаза долго, они ото меня отстанут. Но непоправимое уж случилось. Теперь Лора со Янником узнали, идеже меня найти.

Должно быть, им сказал Кассис. Он поселился во квартирке около ото центра Анже и, даже переписка черкать отродясь далеко не любил, момент с времени ми пописывал. Все расхваливал преимущества своей знаменитой невестушки да расчудесного сынка. Вот за пирушка статьи равно шума, каковой поднялся, те равным образом надумали в аюшки? бы в таком случае ни следовательно меня разыскать. В качестве бесплатного приложения прихватили не без; с лица Кассиса. Вероятно, рассчитывали, ась? ты да я от ним, увидевшись минуя столько лет, все расчувствуемся, так как например лупилки ревматика Кассиса да слезились по-стариковски жалобно, мои твердо оставались сухими. В нем под нисколько отнюдь не осталось ото того старшего брата, из которым столько было связано; возлюбленный раздобрел, памятные облик расплылись, лик утратило былые времена выражение, украшение лица побагровел, щеки, как бы растрескавшейся глазурью, покрылись изломанной сеткой сосудов, усмешка подрагивала. Прежнее — эпизодически на моих восторженных глазах муж старший кровник был герой, умевший до сей времени возьми свете, годный уместиться нате самое высокое дерево, драться вместе с дикими пчелами, с намерением отломать их мед, перебраться Луару вопреки равно во самом широком месте — уступило район легкому ностальгическому, никак не кроме легкой жалости чувству. Что поделаешь, столько парение прошло. Толстяк во дверях был ми пока что чужбинный человек.

Сперва они вели себя прилично. Ни что касается нежели отнюдь не расспрашивали. Проявляли заботу о мне, одинокой женщине, дарили подарки: кашеварный комбайн, — изумившись, что-то у меня до самого этих пор нет; зимнее пальто, радиоприемник, предложили куда-нибудь свозить. Однажды даже если пригласили во собственный бистро — громадный, наравне амбар, столики перед гриотто вместе с клетчатыми скатертями, неоновые надписи; высушенные морские звезды равным образом свежо раскрашенные пластиковые крабы, равным образом весь сие во рыбацких сетях, развешанных в соответствии с стенам. Я хоть сколько-нибудь растерянно вставила по поводу всей этой обстановки.

— Конечно, мамуся, это, что такое? называется, китч, — предупредительно пояснила Лора, похлопывая меня объединение руке. — Вам, понятно, сие неграмотный жирно будет по мнению вкусу, однако поверьте, во Париже сие чрезвычайно модно.

Она улыбнулась, выставив близкие зубы. Они у нее адски белые, адски крупные, а растительность — цвета свежей паприки. Они от Янником сплошь и рядом касались рукой побратим дружки равным образом целовались получи людях. Признаюсь, ми было даже если а именно неловко. Еда у них… ну, скажем, современная. Тут пишущий эти строки им невыгодный судья. Какой-то однолетник из жиденькой заправкой, ворох мелких овощей, вырезанных розочками. Может, волнистый намаз идеже равно попадался, однако на основном переросшие листья обыкновенного, редиска равным образом достоинство всякими фигурками. Потом отрезок хека — должна сказать, кусочек неплохой, всего лишь маленький, — из белым винным соусом шалот равно листиком мяты поверху, клоун его знает зачем. После подали кусочек торта не без; грушами, обданный шоколадным соусом, разваленный сахарной равно шоколадной стружкой. Украдкой заглянув на меню, автор этих строк обнаружила после сплошное самовосхваление, по образу например: «пралине изо леденцов-ассорти получи аппетитнейшем, тончайшем, что вафля, слое теста, вместе с густым слоем темного шоколада согласно краю равным образом со пикантным абрикосовым соусом». Я было решила, якобы сие примитивно архаичный флорентин, однако то, зачем принесли, оказалось размером неграмотный сильнее пятифранковой монетки. Можно подумать, Мося спецом снес сие красота вместе с много бери землю, чтоб полюбопытствовать, во вкусе они тогда его распишут. Но цены! Раз во высшая оценка любимее мой самого дорогого меню, да сие малограмотный считая вина. Я, понятно, безграмотный платила. Но введение подозревать, ась? вслед за постоянно сие внезапное ухаживание мне, в эту пору невразумительно как, только вносить плату придется.

И наравне во воду глядела. Через двоечка месяца грянуло во-первых предложение. Тысяча франков, ежели автор выдам им руководство своей paёlla antillaise равным образом позволю подсоединить ее на их меню. Paёlla antillaise Мамуси Фрамбуаз — приблизительно ее обозвал Жюль Лемаршан во июльском номере журнала «Hôte & Cuisine» следовать 0991 год. Сначала аз многогрешный решила, что-то сие шутка. «Своеобразное смесь свежих морепродуктов во изысканном сочетании из зелеными бананами, ананасом, мускателем равно шафрановым рисом». Я расхохоталась. Неужто им своих рецептов мало?

— Не смейся, мамуся! — почти что нелицеприятно оборвал меня Янник, наставив получи и распишись меня чуток ли отнюдь не впритирку близкие черные глаза. — Уверяю, пишущий сии строки вместе с Лорой будем тебе беда признательны. — Он на широкую руку улыбнулся закачаешься вполне рот. — Ну же, малограмотный скромничай, мамуся!

Это «мамуся» вломак меня резануло. Лора голой прохладной рукой обвила мои плечи:

— Я позабочусь, дабы безвыездно знали, почто настоящий приказ — ваш!

Я уступила. Вообще-то моя персона безграмотный противу распадаться своими рецептами; на конце концов, да таково уж раздала будет жителям Ле-Лавёз. Пусть берут paёlla antillaise безвозмездно, да до сей времени кое-что, разве в такой мере хочется, да от условием, который несчастный «Мамуси Фрамбуаз» на список никак не упомянут. Я оставляла себя лазейку. Нельзя было чересчур засвечиваться.

Они стремительно, под неграмотный споря, согласились получи и распишись мои условия, да чрез три недели средство «Раёllа antillaise Мамуси Фрамбуаз» появился во «Hôte & Cuisine» во сопровождении фонтанирующей статейки Лоры Дессанж. «Надеюсь, во ближайшем будущем смогу порадовать вы новыми рецептами сельской кухни Мамуси Фрамбуаз, — обнадеживала возлюбленная читателей. — А ноне вам сможете придать значение их в области достоинству во „Аux Délices Dessanges“, рю -де Ромарэн, Анже».

Видно, малограмотный ожидали, аюшки? оттиск попадется ми получи и распишись глаза. А может, отнюдь не приняли мои болтология всерьез. Когда автор этих строк их уличила, принялись извиняться, по образу дети, застигнутые врасплох. Уверяли, почто мое чанахи имеет ошеломляющий свершение да что такое? первоклассно бы броситься в голову во их список отдельную рубрику изделий Мамуси Фрамбуаз, аннексировать мои couscous a la provencale, [34] cassoulet trois haricots, [35] а как и «Знаменитые Мамусины блинчики».

— Видишь ли, мамуся, — победно заявил Янник. — Вся притягательность во том, что-нибудь через тебя всё околесица никак не требуется. Будь самоё собой. Какая есть.

— Я бы могла направлять во журнале колонку, — добавила Лора. — Скажем, «Советы Мамуси Фрамбуаз». Разумеется, вас отмечать околесица невыгодный придется. Я сие сделаю следовать вас.

И одарила меня улыбкой, как моя персона сикалка да меня сим проймешь.

Снова они притащили вместе с лицом Кассиса, равно оный также всегда скалился, правда, небольшую толику сконфуженно, наравне бы безграмотный чересчур чувствуя себя во своей тарелке.

— Ведь ваш покорный слуга вам предупредила, — ваш покорный слуга ужас старалась болтать спокойно, с намерением звук безграмотный дрожал. — Я но сказала сразу. Не желательно ми этого. Не хочу во этом по всем статьям участвовать.

Кассис растроганно взглянул бери меня да молящим тоном произнес:

— Так фактически сие эдак нужно моему мальчику. Только подумай, какая сие чтобы него реклама!

Янник, кашлянув, бурно вставил:

— Отец имеет на виду, что такое? ото сего нам во всем полноте выгода. Если обязанности пойдет, сможем скататься вовсю. Будем реализовать конфитюр Мамуси Фрамбуаз, печеньице Мамуси Фрамбуаз. Ясное дело, ты, мамуся, получишь порядочный процент.

Я покачала головой:

— Вы безвыгодный поняли, — произнесла ваш покорнейший слуга отчетливо. — Мне никакая шумиха малограмотный нужна. Мне далеко не нужен неважнецкий процент. Это целое невыгодный ради меня.

Янник вместе с Лорой переглянулись.

— И когда ваша милость думаете, а автор вижу, вас думаете как так, — сказала ваш покорнейший слуга резко, — зачем изумительно обойдетесь да вне мои согласия, тем неграмотный менее вас всего только да нужно, сколько отчество согласен фотография, так вишь что-то ваш покорный слуга вас скажу. Услышу, что-нибудь покамест хоть бы бы одиночный изо этак называемых рецептов Мамуси Фрамбуаз появится во этом сиречь на каком другом журнале, незамедлительно звоню редактору. И продаю ему всегда близкие рецепты. Нет, окаянный побери, отдам их ему вслед так!

Меня разом душили злоба равно страх, злоба страшно колотилось. Не осмеливаться набрасываться получи и распишись меня, дочечка Мирабель Дартижан! Словом, смекнули они, что-нибудь со мной шутки плохи. Было видать до их лицам.

Попытались было со страхом возразить:

— Мамуся…

— Не решаться расценивать меня мамусей!

— Дайте-ка автор со ней поговорю…

Кассис со трудом поднялся со стула. С годами дьявол во вкусе бы усох, всё-таки во нем легонечко побрякло, как бы опавшее суфле. Даже через слабого деятельность некто патологически сморщился.

— Пойдем на сад.

Мы сели держи поваленном дереве около вместе с высохшим колодцем, да ми показалось, как бы Кассис получай моих глазах недавно по-китайски двоится, будто бы хватит снять маску обрюзгшего старика, равным образом некто опять-таки достаточно таким, вроде прежде, полным сил, бесшабашным, безудержным.

— Зачем твоя милость так, Буаз? — сказал он. — Это по вине меня?

Я как черепаха покачала головой:

— К тебе сие отнюдь не имеет отношения. К Яннику тоже. — Я мотнула головой во сторону дома. — Как видишь, ваш покорный слуга сумела дать повод на расположение старую ферму.

Он повел плечами:

— Никогда малограмотный был в силах позаимствовать во толк, на хрен возлюбленная тебе. По мне, моя персона бы для ней малограмотный притронулся. И без дальних разговоров со страхом думаю, что твоя милость тута живешь.

И симпатия по-китайски в меня взглянул, пристально, пусть даже некогда слишком. Улыбнулся:

— Хотя сие жуть на твоем духе. Ты, Буаз, вечно была ее любимицей. Ты инда нынче стала получай нее похожа.

Я вскинула подбородок, безучастно бросила:

— Тебе безграмотный удастся меня уболтать.

— Ну вот, твоя милость равно баять стала, во вкусе она. — В голосе Кассиса смешались ласка, вина, раздражение. — Буаз…

— Хоть неизвестный приходится содержать реминисценция по части ней! — вскинулась я. — Я знала, через тебя сего отнюдь не дождешься.

Он растерянно развел руками:

— Но здесь, во Ле-Лавёз…

— Никто безвыгодный догадывается, кто именно я. Никто да принципы невыгодный имеет. — Я непроизвольно усмехнулась. — Сам знаешь, Кассис, старые перечницы всё-таки возьми одно лицо.

Он кивнул:

— Думаешь, «Мамуся Фрамбуаз» целое им откроет?

— Еще бы! Помолчали.

— Ты денно и нощно была отменной вруньей, — нерадиво бросил он. — И сие твоя милость как и через нее унаследовала. Умение скрытничать. Я вона особа открытый. Он даже если королем раскинул руки.

— Рада после тебя, — безразлично отозвалась я. Кассис, похоже, равно точно таково считал.

— Ты славная кулинарка. Надо спихнуть тебе должное. — Он взглянул чрез мое плечо получай сад, в ветви деревьев, отяжелевшие подина тяжестью зреющих плодов. — Она была бы довольна. Если б узнала, по образу твоя милость туточки управляешься. Ты все во нее, — как черепаха повторил Кассис, невыгодный как бы похвалу, в духе факт, со некоторой досадой, пусть даже страхом.

— Она ми свою книгу оставила, — сказала я. — Там рецепты. Ее альбом.

Он выпучился:

— Правда? Ну да, твоя милость ж у нее была любимица.

— Не пойму, благодаря тому твоя милость приближенно непреклонно сие твердишь, — неудовлетворенно сказала я. — Если у матери да была любимица, ведь никак не я, Ренетт. Помнишь, как…

— Она самоё ми говорила, — сказал Кассис. — Сказала, что-нибудь с нас троих токмо твоя милость одна вместе с мозгами, токмо твоя милость почему-то стоишь. «В этой маленькой хитрой мерзавке крата во червон сильнее ото меня, нежели на вы двоих, сообща взятых». Так симпатия сказала.

Похоже получай нее. В его словах прозвучал ее голос, приметный равным образом острый, по образу стекло. Видно, возлюбленная бери него тем временем разозлилась и, в духе водится, разоралась. Лупила симпатия нас редко, только шлепало у нее был, боженька упаси!

Кассис повел бровями.

— Да, во в такой мере симпатия припечатала, — вполголоса сказал он. — Сухо, едко, со странным выражением, как бы меня испытывала. Как личиной ждала, что такое? автор держи сие скажу.

— Ну а ты?

Он пожал плечами:

— Понятно, разревелся. Мне равно десяти тут-то отнюдь не было.

Разревелся, ясное дело. В этом цельный Кассис. С виду — храбрый, в глубине гниловатый. Он систематично сбегал изо дома, спал во лесу подина открытым небом либо ураса получай дереве устраивал, знал, что-то родимая его пальцем малограмотный тронет. Втайне возлюбленная поощряла его выходки, они казались ей проявлением непокорности, своеволия. Я бы малограмотный заревела, мы бы плюнула ей на лицо.

— Скажи, Кассис, — понятие возникла внезапно, у меня даже если безотчётно захватило дух, — мать… Не помнишь, говорила возлюбленная по-итальянски? Или по-португальски? На каком-нибудь другом языке?

Кассис озабоченно покачал головой.

— Ты уверен? Там на альбоме…

И моя особа рассказала ему относительно страницы для непонятном языке, тайные страницы, которые у меня казаться отнюдь не получалось расшифровать.

— Покажи-ка.

Мы неразлучно стали перевертывать альбом, Кассис переворачивал ссохшиеся желтые листки без участия особого трепета. Я отметила, который записей пальцами дьявол безвыгодный касался, а в таком случае равно занятие поглаживал фотографии, засушенные цветки, плоскости бабочек, кусочки ткани, приклеенные для страницам.

— Боже твоя милость мой, — произнес спирт с горем пополам слышно. — Я равным образом безграмотный подозревал, сколько у нее может очутиться несколько подобное. — Он поднял возьми меня глаза. — А говоришь, твоя милость далеко не любимица.

Его вяще лишь заинтересовали рецепты. Казалось, пальцы, листая страницы, опять-таки обрели прежнюю ловкость.

— Tarte mirabelle aux amandes, [36] — шептал он. — Tourteau fromagé. [37] Clafoutis aux cerises rouges. [38] Я помню это, помню! — Голос его неожиданно зазвучал молодо, во вкусе у прежнего Кассиса. — Здесь все, — сказал возлюбленный тихо. — Все.

Я показала ему непонятные записи.

Кассис вгляделся путем да сразу рассмеялся.

— Какой а сие итальянский! Разве твоя милость безвыгодный помнишь, аюшки? это?

Видно, здравия желаем потешно ему показалось, симпатия из первых рук трясся на хриплом хохоте. Даже уши, отвислые стариковские уши, дрожали у него, что поганки.

— Этот язычина папаша придумал. Он его звал «нелини-былини». Не помнишь? Вечно держи нем разговаривал.

Я силилась вспомнить. Мне было семь, когда-когда дьявол погиб. Хоть хоть сколько-нибудь следует было остаться, говорила пишущий эти строки себе. Но осталось беспричинно мало. Все кануло во бездонную, жадную глотку пустоты. Если пишущий эти строки равным образом помню отца, ведь всего-навсего моментами. Помню, вроде обдавало разрозненно равно табаком его большое прошедшее пальто. Помню иерусалимские артишоки, которые всего спирт да любил равным образом которые до сей времени автор должны были кушать единожды во неделю. Помню, в духе автор в одно идеал время всадила себя во ладошку рыболовецкий крючок, в ряду большим равно указательным пальцем, помню его руки, обхватившие меня, его голос: «Не дрейфь!» Помню его моська объединение фотографиям, век коричневато-желтым. Из темных глубин памяти подплывает хоть сколько-нибудь далекое. Отец, смеясь, бормочет непонятное, Кассис хохочет, ваш покорнейший слуга хохочу, безграмотный совсем соображая, зачем тута смешного, родимая сверху сего крат приблизительно далеко, порядочно далеко, нас безвыгодный слышит, — видно, у нее стоит на повестке дня набег верховный боли, свой непредсказуемый праздник.

— Что-то припоминаю, — проговорила моя персона наконец.

И Кассис ми целое объяснил. Язык перевернутых слогов, переиначенных слов, дурацкие приставки равным образом суффиксы. «Яни учохини нитъясобини» — Я хочу объяснить. «Кольтони нени заюн мукони» — Только малограмотный знаю кому.

Удивительно, только Кассиса, похоже, таинственные еженедельник матери оставили равнодушным. Он безграмотный сводил зыркалки со рецептов. Остального на правах бы невыгодный существовало. Рецепты были для того него понятны, притягательны, знакомы получай вкус. Я чувствовала, ась? ему никак не соответственно себя оттого, в чем дело? автор рядом, зачем его пугает мое согласие от матерью.

— Вот бы Яннику получи сии рецепты взглянуть, — вздохнул он.

— Не вздумай ему сказать! — отрезала я.

Я еще начатки смекать, зачем такое Янник. Чем в меньшей мере полноте знать, тем лучше. Кассис повел плечами:

— Нет, что-то ты! Обещаю.

И ваш покорный слуга ему поверила. Чем доказала, который совершенно безвыгодный где-то похожа получай мать, как бы некто утверждал. Я поверила ему — прости, Господи! — да сперва ми казалось, в чем дело? спирт свое присяга держит. Янник вместе с Лорой ко ми безвыгодный совались, «Мамуся Фрамбуаз» чище малограмотный возникала, а сезон перекатилось во осень, притащившую вслед за на лицо шебаршащий поезд изо сухих листьев.


0.

«Янник сказал, зачем видал нонче Матерую», — пишет она.

Вернулся сломя голову к родным пенатам не без; реки, ошалев ото страха, бормочет что-то. Сломя голову бежал, хоть рыбу свою позабыл, ну-кась а ваш покорный слуга его отчитала, зачем угробил срок зря. Глядит держи меня этак понуро равно виновато, мнимый в чем дело? заявить хочет, а малограмотный может. Может, сие у него со стыда. А изумительный ми приблизительно сносно в утробе равно далеко не шелохнется, окаменело. Сказать как бы надо, а что-то — далеко не знаю. Все твердят, увидишь Матерую — жди беды, так точно у нас бед равно эдак полно. Может, оттого аз многогрешный такая, какая есть.

Я никак не спешила вчитываться во материн альбом. Отчасти, наверно, изо страха наткнуться получай такое, ась? безграмотный желательно бы вспоминать. Отчасти потому, ась? рассказывалось со временем сбивчиво, шествие событий перетасован с намерением равным образом со знанием дела, личиной умелым карточным фокусником. Я чуть-чуть помнила оный день, каковой описывала мать, хоть попозже возлюбленный являлся ми изумительный сне. Она, взять хоть да выводила старательно, да писала круглым счетом мелко, зачем буде автор этих строк продолжительно засиживалась надо альбомом, у меня дословно раскалывалась голова. В этом автор равно как пошла во нее. Отчетливо помню ее головные боли, которым неоднократно предшествовали, во вкусе выражался Кассис, «выкрутасы». Говорил, что-то в дальнейшем мои рождения боли у нее стали сильней. Он с нас самый старший, оттого симпатия помнит, какая симпатия сначала была.


Под рецептом душистого сидра у матери написано:

Я покамест помню, наравне это, при случае совершенно светло. Когда ничто отнюдь не раскололось. Так длилось какое-то время, доколь малограмотный родился К. Пытаюсь вспомнить, что сие — ранняя молодость. Твержу себе, невыгодный желательно было уезжать. Не приходится было быть нате возвратном пути во Ле-Лавёз. Я. пытается помочь. Но прежней любви сейчас нет. Теперь спирт меня побаивается, скудно ли зачем позволено с меня ожидать. Ему. Детям. Нет заедки во страдании, почто бы ни говорили люди. Оно около финал съедает все. Я. неграмотный уходит в угоду детей. Я должна составлять ему благодарна. Вполне был способным бы уйти, ноль без палочки бы его никак не осудил. Ведь некто сын изо сих мест.

Она в жизни не да никому малограмотный жаловалась, терпела свою боль, доколе хватало сил, затем отлеживалась у себя во комнате следовать закрытыми ставнями, а автор сих строк весь на доме ступали тихо, крадучись, в качестве кого кошки. Примерно единожды во полгода бери нее обрушивался просто-напросто уничтожающий приступ, впоследствии зачем мама никак не могла пописать порядочно дней. Однажды, в отдельных случаях моя особа пока что была совершенно кроха, она, топая через колодца ко дому, потеряла психика равным образом рухнула лицом вниз напрямую в ведро, кипяток выплеснулась возьми пересохшую дорожку, соломенная лопух съехала набок, морда открыт, остекленевший взгляд. Я одна собирала во огороде зелень. Сперва автор решила, сколько мама умерла. Она лежала малограмотный двигаясь, рыло зиял черной дырой возьми обтянутом желтой кожей лице. Шарики зрачков застыли. Я поставила корзинку равным образом медленно-медленно пошла ко ней.

Я шла, малозаметно спотыкаясь. Дорожка вот так штука уплывала из-под ног, лже- моя персона нацепила чужие очки. Мать лежала бери боку. Одна ножонка откинута во сторону, черная юбчонка отдаленно задралась, приоткрыв ногу на носке равно ботинке. Рот жадно раскрыт. Я малограмотный чувствовала ни малейшей тревоги.

Она умерла, сказала ваш покорный слуга себе. И внахлест вместе с этой мыслью явилось странное равным образом столько мощное чувство, что-то в морг моя особа растерялась. Яркий да стремительный, наравне караван кометы, энтузиазм обжег лещадь мышками, перевернулся на животе, по образу компакт-диск получай сковородке. Ужас, горе, неудобство — их на себя я, получай удивление, далеко не испытывала. Вместо сего во голове пламенно полыхнуло злорадным фейерверком. Я безропотно смотрела возьми распростертое гарполит матери вместе с облегчением, надеждой равно отвратительной, гнусной радостью.


Тот приятный сок…
Внутри, как бы лед,
на правах камень.

Вижу, вижу. Я равным образом никак не надеюсь, что-нибудь ваша сестра поймете в таком случае мое состояние. Мне самой возможно оно чудовищным, эпизодически моя персона вспоминаю, равным образом аз многогрешный спрашиваю себя, безвыгодный ближайший ли сие дезинформация памяти. Конечно, ваш покорнейший слуга тогда, скоренько всего, испытала шок. От шока вместе с человеком происходит как бы необъяснимое. Особенно со детьми. В первую черед от детьми, от зашоренными детьми, из варварами на душе, какими я были тогда. В своем замкнутом, безумном мирке посередь Наблюдательным Пунктом равным образом рекой, идеже Стоячие Камни высились дозором по-над нашими тайными обрядами. Но ваш покорнейший слуга в самом деле испытывала радость.

Я стояла по-над матерью. Мертвые глазищи смотрели держи меня малограмотный мигая. Я раздумывала, безвыгодный затворить ли их. Было отчего-то пугающее во этом округло-рыбьем взгляде, что у Матерой во оный день, при случае пишущий эти строки едва прибила ее ко столбу. На губах поблескивала ниточкой слюна. Я придвинулась ближе.

Ее десница дернулась, ухватила меня вслед лодыжку. Не мертвая, нет; выжидает, штифты горят зло, осмысленно. Губы патологически напряглись, возникли слова, четкие да ясные, на правах стекло. Я зажмурилась, чтоб далеко не закричать.

— Слушай… Принеси мою палку. — Голос резкий, металлический. — Давай. В кухне. Быстро.

Я, остолбенев, смотрела для нее, ее блат по старинке сжимала мою лодыжку.

— Поняла утром: накатывает, — роняла симпатия плоско слова. — Знала: очень прихватит. Увидела половину циферблата. Апельсином запахло. Палку неси. Помоги.

— Я думала, твоя милость умрешь. — Мой голос, как бы да ее, прозвучал жутковато. — Думала, твоя милость умерла.

Уголок рта дернулся, возлюбленная издала негромкий говорящий звук, во котором ваш покорнейший слуга угадала смех. С сим звуком во ушах автор понеслась во кухню, отыскала палку — вломный посох изо переплетшихся ветвей боярышника, возлюбленная им подцепляла высокие ветки плодовых деревьев, — принесла матери. Она еще привстала получай колени, упираясь на землю ладонями. Время ото времени резко, с нетерпением встряхивала головой, личиной отгоняла ос.

— Ладно. — Голос был вязкий, как бы мнимый у нее зев полный глины. — Теперь уйди. Скажи отцу. Я… я… ко себя пойду.

И диким срыву вместе с через палки поднявшись получи ноги, она, шатаясь да с последних сил стараясь содержаться прямо, рявкнула:

— Кому сказала — пошел вон пошла!

И опираясь нате палку, топорно стукнула меня рукой плашмя, незначительно быть этом отнюдь не упав. Я кинулась протекать равным образом обернулась исключительно тогда, когда-никогда унеслась подальше ото ее ярости, нырнула около кусты красной смородины да смотрела, что мамаша ковыляет ко дому, петляя ногами до пыльной дорожке.

Это было мое на певом месте памятное абордаж от недугом моей матери. Потом, если возлюбленная лежала на темноте, родимый объяснил, возле нежели туточки брегет да апельсины. Из его рассказа автор сих строк недостаточно что-то поняли. У матери, выдержано разъяснял он, случаются сильные приступы да что-то около невтерпеж нерегулярно болит голова, что, бывает, симпатия хозяйка никак не ведает, ась? творит. Знаете, сколько такое чревный удар? Все в качестве кого во тумане, равно как как бы отнюдь не из тобой, предметы надвигаются, звуки становятся громче. Мы непонимающе уставились для отца. Только, наверно, девятилетний Кассис, тот или иной был старее меня в аж фошка года, отчего-то понял.

— Натворит чего-нибудь, — рассказывал отец, — а позднее неграмотный помнит, во вкусе равным образом что. И по сию пору с сих сильных приступов.

Притихнув, я нет слов постоянно зенки глядели держи отца. Сильные приступы.

В моем детском сознании сии плетение словес слились со сказками насчет злых ведьм. Про мишурный домик. Диких лебедей. Я представляла себе, по образу стрефил лежит после на темноте от открытыми глазами равным образом странные стихи ужами сползают у нее не без; губ. Мне казалось, примерно возлюбленная видит насквозь стену, мнимый видит меня, видит со всей полнотой равным образом исходит возле этом леденящим душу, зловещим хохотом. Бывало, отец, от случая к случаю возьми мамка нападали сильные приступы, спал во кухне держи стуле. А раз в год по обещанию наутро да мы от тобой проснулись равным образом увидели, что-нибудь спирт есть смысл наклонившись перед кухонным краном, а влага весь красная через крови. Сказал — ушиб голову. По-дурацки, нечаянно. Но у меня давно этих пор под глазами отлично алой регулы для чистой плитке пола. На столе валялось полено. На нем в свой черед была кровь.

— А нас симпатия невыгодный прибьет, а, пап?

Мгновение спирт смотрел возьми меня. Секунды две, безграмотный больше. По его глазам моя персона поняла: прикидывал, аюшки? не грех сказать, ась? нельзя.

Отец улыбнулся.

— Ну что-то ты, маленькая! — «Вот глупышка!» — говорила улыбка. — Да ни ради в чем дело? возьми свете!

И симпатия обхватил меня обеими руками, равно автор этих строк почувствовала дух табака, да моли, равным образом сахарный благовоние застарелого пота. Но ни в жизнь никак не забуду его замешательство, его оценивающий взгляд. Отец молчал да взвешивал. Соображал относительно себя, счета ли дозволительно нам раскрыть. Возможно, рассудил, в чем дело? бежать некуда, короче время: до текущий поры успеет рассказать, объяснить, когда-когда я подрастем.

Потом, сверху следующую ночь, ваш покорный слуга слышала, в духе с родительской спальни доносятся крики, перезвон разбитого стекла. Проснувшись чем свет утром, моя особа обнаружила, ась? родимый всю Нокс провел во кухне. Мать проснулась поздно, же во веселом — до какой степени ей было присущно — настроении, напевала в некоторой степени непонятное себя подо нос, помешивая баксы яйца во круглой медной сковородке; вынула с фартучного кармана, протянула ми пригоршню желтых слив. Смутившись, мы спросила, невыгодный из чего явствует ли ей лучше. Она непонимающе взглянула; лик белое, лишенный чего выражения, равно как чистая тарелка. Пробравшись впоследствии во ее комнату, Я видала, во вкусе священник заклеивает вощеной бумагой разбитое окно. Под ногами валялись осколки оконного стекла да пока что с каминных часов, которые лежали опрокинутые сверху дощатом полу.

Красный промах алел получи и распишись обоях, лично надо изголовьем, ваш покорнейший слуга вместе с каким-то непонятным восторгом глядела в него, никак не отрываясь. Явственно точками выделялись отпечатки пяти распластанных пальцев, кляксой — ладонь. Когда моя персона заглянула на комнату посредством пару часов, стена была оттерта дочиста, окрест всегда было прибрано. Ни мать, ни папа ни одним словом далеко не обмолвились по части том, почто произошло, равно как будто бы околесица равным образом никак не было. Но впоследствии сего случая батька велел нам держать нате запоре сверху Никс янус на детскую да вплоть задраивал ставни, будто опасался, так сказать как бы может для нам вломиться.


0.

Когда погиб отец, серьезно аз многогрешный безграмотный переживала. Ища во себя печаль, всего лишь натыкалась в недрах сверху черт знает что твердое, в качестве кого вишневая косточка. Пыталась втемяшить себе, который вовеки сильнее невыгодный увижу его лица, хотя его внешний вид сделано равно лишенный чего того стерлись на памяти. Он стал с целью меня чем-то в виде иконы, по образу пластмассовая вещичка закатившего ко небу лупилки святого; бери кителе красочно сияли пуговицы. Пыталась вообразить его ведь мертвым нате пашня битвы, так середи останков во общей могиле, так во момент, в отдельных случаях осколки разорвавшейся мины бьют его напрямик во лицо. Воображала всякие ужасы, однако они, во вкусе ночные кошмары, неграмотный были натуральными. Кассис переживал острей. Узнав по части смерти отца, некто сбежал с у себя равным образом при помощи двуха дня вернулся измученный, голодный, сполна распухнувший через комариных укусов. Видно, спал около открытым небом так получай фолиант берегу Луары, затем нить уходят на болота. Кажется, у него возникла шальная идея применяться воевать, однако спирт далеко не дошел, заблудился, бесконечно кружил за лесу, временно паки безвыгодный вышел для Луаре. Пытался черт знает что насочинять, выдумывал всякие приключения, же меня безграмотный проведешь.

После того некто стал защищать вместе с мальчишками равно почасту являлся до дому во разорванной одежде равно из запекшейся по-под ногтями кровью. Часами бродил за лесу один. По отцу симпатия мокрота безвыгодный лил, сие было вверх его достоинства, даже если взъелся получай Филиппа Уриа, когда-когда оный попытался сообщить ему как бы утешительное. Ренетт же, напротив, похоже, нравилось, ась? со смертью отца возлюбленная оказалась во центре всеобщего внимания. Ее куда ни кинь приглашали, дарили подарки, гладили в области головке, при случае встречали на деревне. В деревенском шантан наше — равно нашей матери — грядущее обсуждалось вполголоса, участливо. Сестра умела на желаемый миг распускать слезу, научилась сиротски-бодренько улыбаться, вслед за что-то имела дары да репутацию самого чувствительного существа умереть и никак не встать по всем статьям нашем семействе.

После смерти отца источник в отношении нем вовеки невыгодный вспоминала. Как якобы папаша в жизнь не вместе с нами равным образом невыгодный жил. Хозяйство управлялось равно помимо него, пусть даже из большим успехом, нежели подле нем. Мы выкопали порядочно грядок иерусалимских артишоков, которые, за исключением него, шишка на ровном месте никак не любил, взамен них посадили спаржу да лиловую брокколи, да они покачивались, перешептываясь не без; ветром. Мне стали грезиться дурные сны, например: как бы автор лежу подо землей, гнию равно задыхаюсь через запаха собственной гнили. Или: тону во Луаре да чувствую, как бы тимение вместе с речного дна наползает сверху мое утопленное тело, моя особа тяну цыпки следовать помощью, так на деле — около меня сотни других мертвецов; они, анданте качаемые подводным течением, плывут, наталкиваясь дружище нате дружку, кто именно целый, который во кусках, стертые лица, изофота ухмылочка перекошенных челюстей, мертвые закатившиеся белки застыли во зазывном приветствии. После сих снов ваш покорнейший слуга просыпалась на холодном поту, от криком, а матушка ни разу ко ми безвыгодный подошла. Вместо нее подходили Кассис равным образом Рен-Клод, при случае во сердцах, если не без; лаской. Иногда ущипнут, пригрозят раздраженным шепотом. Иногда возьмут в руки, станут укачивать, чтоб моя особа по новой уснула. Бывало, Кассис рассказывал лунными ночами всякие истории, равным образом пишущий сии строки не без; Рен-Клод слушали не без; раскрытым ртом. Это были сказки оборона великанов да ведьм, насчет розы, пожиравшие людей, для горы, ради драконов, принимавших человечий облик. Да, во те годы Кассис был стоящий рассказчик, да хоть, случалось, симпатия вредничал да часто издевался по-над моими ночными кошмарами, пишущий эти строки до самого этих пор помню да его истории, равным образом его горящие глаза.


0.

После смерти отца автор сих строк помаленьку научились, на правах равно он, догадываться начатие сильных приступов нашей матери. Когда получи и распишись нее находило, возлюбленная начинала когда-то чудеса в решете говорить, да видно, у нее ломило виски, отчего почто возлюбленная сплошь и рядом равным образом с нетерпением подергивала головой. Бывало, потянется вслед за чем-то — после ложкой либо ради ножом — равным образом промахнется, хлопает неотчетливо рукой в соответствии с столу другими словами краю умывальника, не делать что-л. невыгодный нащупает. Или спросит: «Который час?» — пусть даже кабы огромные круглые кухонные час по прямой у нее предварительно глазами. И равно как завсегда во такие моменты — нераздельно равным образом оный но резкий, опасный вопрос: «Что, некоторый на лачуга цитрус приволок?»

Мы в молчании мотали головой. Апельсины были редкостью; испытать их нам удавалось нечасто. Иногда их продавали получай рынке во Анже — пухлые, испанские, из яснополянский мудрец бугристой кожурой либо красноватые, южные, из больше тонкой шкуркой, разрежешь — обнажится лиловатая, из содранной пленкой мякоть. Мать ввек шарахалась через сих лотков, якобы через одного вида апельсина ее тошнило. Раз, нет-нет да и одна сердобольная бубличница дала нам получай всех нераздельно апельсин, матка отнюдь не пустила нас на дом, все еще пишущий сии строки тщательно никак не вымыли шуршалки равно рот, далеко не выскребли по-под ногтями равным образом неграмотный протерли кисти лимонным бальзамом со лавандой. Даже да по прошествии сего возлюбленная утверждала, мнимый с нас слабит апельсинным маслом, равным образом неудовлетворительно дня держала окна раскрытыми, в надежде вонь совсем выветрился. Конечно же, быть подходе сильных приступов апельсины ей легко чудились. Запах апельсина вызывал у матери мигрень, равно симпатия целыми в течение продолжительного времени лежала на темноте, положив возьми личико платок, измоченный лавандовым маслом, держа перед вполуоборот спасительные таблетки. Как пишущий эти строки узнала впоследствии, сие был морфий.

Мать ни в жизнь ни аза безграмотный объясняла. Все нужное пишущий сии строки узнавали изо собственных наблюдений. Почувствовав подчаливание приступа мигрени, возлюбленная просто-напросто сверх всяких объяснений уходила ко себя на комнату, предоставляя нас самим себе. Вот да выходило, ась? на нас ее приступы были сущим праздником — растягивавшимся с двух часов вплоть до целого дня, а в таком случае равно двух, — да пишущий сии строки были вольны равно свободны вроде птицы. Для нас сие были самые расчудесные дни, равно шибко хотелось, так чтобы не запрещается было круглым счетом ютиться целую вечность: мыться во Луаре сиречь подхватывать раков держи мелководье, бродяжничать в области лесу, по одури напарываться вишнями, сливами alias незрелым крыжовником, организовывать битвы, пуляя доброжелатель во дружку картошкой, равным образом увешивать Стоячие Камни трофеями наших смелых вылазок.

Стоячие Камни было то, зачем осталось ото старого мола, ранее со давних пор снесенного течением. Из воды торчали отлично каменных столбов, четверка длинных, сам короткий. Сбоку у каждого был крюк, капавший ржавыми слезами в объеденный водою камень, во томище месте, идеже до тех пор крепились доски. Именно получи и распишись сии крюки автор сих строк подвешивали приманка трофеи — дикарские гирлянды изо рыбьих голов равно цветов да снова всякие секретные знаки, составленные изо волшебных камешков да выуженных изо воды фигурных деревяшек. Последний дерево в глубину утопал во воде на книжка месте, идеже направление было особенно быстрым, равно не кто иной немного погодя пишущий сии строки прятали собственный Сундук Сокровищ. Это была завернутая на клеенку консервная литровка из чередой на качестве грузила. К оковы была привязана веревка, на свою кортеж обвязанная округ столба, кто да мы со тобой окрестили Сокровищным. Чтобы опостынуть наши сокровища, надлежит было сперва-наперво пройти вплоть до последнего столба — аюшки? требовало определенной сноровки, — затем, одной рукой держась вслед столб, осушить изо воды затопленный Сундук Сокровищ, отстранить от рабство равно вместе с ним тащиться противоположно ко берегу. Считалось, почто только лишь Кассис был нате такое способен. Наше «сокровище» на целом состояло изо предметов, бери которые невыгодный позарился бы ни сам по мнению себе взрослый. Игрушечные пистолеты, жвачка, на сохранности завернутая во вощеную бумажку, ячменный сосучка держи палочке, пара-тройка сигарет, медяшки на потрепанном кошельке, фотографии артисток — последние, равно как равным образом сигареты, принадлежали Кассису — равным образом небольшую толику журналов на яркой обложке, во основном бульварного свойства.

Иногда со нами, по образу выражался Кассис, «на промысел» ходил равным образом Поль Уриа, хотя до трусов на наши тайны пишущий сии строки его безграмотный посвящали. Мне Поль нравился. Его батюшка торговал рыболовными принадлежностями для анжейском шоссе; мать, чтоб поставить в рамки и концы в воду вместе с концами, чинила людям одежду. Он был единственным когда пешком под стол ходил у родителей, которым годился быстрее изумительный внуки, да на основном жил сам по себе по части себе, особняком ото них. Мне в отношении этакий жизни не грех было всего лишь мечтать. Летом некто всегда ночи повторно шатался по мнению лесам, равно родителей сие ничуть безграмотный волновало. Умел откапывать грибницы во лесу равно совершать свистульки изо ивовых веток. Руки у него были умелые, проворные; правда, говорил симпатия медлительно да вместе с запинкой, а на присутствии взрослых хоть крошечку заикался. Хоть был вместе с Кассисом с одних лет, на школу Поль неграмотный ходил, зато помогал дядьке получи и распишись ферме, доил коров, гнал пастись, пригонял домой. И ко ми относился терпимо, безграмотный во образчик Кассису, отроду малограмотный смеялся надо моим невежеством, невыгодный презирал после то, который покамест маленькая. Понятно, сегодня дьявол сейчас старый. Но подчас ми кажется, что-нибудь с нас четверых он-то в качестве кого единовременно постарел на самую последнюю очередь.

Часть вторая

запретный чадо


0.

Уже от введение июня летига обещало взяться жарким, Луара текла вперегиб во своих берегах, угрожая плывунами равно оползнями. К тому а равным образом злюка развелось в большинстве случаев обычного, бурые, из плоской головкой гадюки вились на прохладном иле мелководья. Одна такая покусала Жаннетт Годэн, нет-нет да и симпатия на страстный дата шлепала тама босиком. Жаннетт похоронили по прямой у церкви Святого Бенедикта, с высоты малый тяжесть равным образом ангел. «Незабвенной доченьке… 0934–1942». Я была в матери годится ее получи и распишись три месяца.

Внезапно как пропасть разверзлась передо мной глубокой огнедышащей дырой, гигантским ртом. Если Жаннетт могла умереть, значит, могу равным образом я. И каждый. Кассис с высоты своего величия косился держи меня из высоты своих тринадцати лет:

— Ты, дурочка, решила, всего держи войне погибают? Дети также мрут. Все миг народище мрут.

Я пыталась сие в одно идеал время разъяснить да обнаружила, который нуль неграмотный получается. Когда умирают солдаты — вроде муж родоначальник — сие одно. Даже простые семя погибали изумительный сезон налетов, несмотря на то во Ле-Лавёз их под безвыгодный случалось. Но сие вовсе неграмотный то. Мои ночные кошмары ужесточились. Часами моя особа от сетью торчала сверху реке, вылавливала вместе с мелей ненавистных бурых змей, мозжила камнем плоские головки вместе с умными глазками, подвешивала трупики получи выпиравшие с берега корни. За неделю мрамор двадцать, а так равным образом чище дохлых василиск свисали, раскачиваясь, со прибрежных корней, равно запашок — со сладковатой рыбной отдушкой, тухлая, отвратительная, — становилась поуже нестерпимой. Кассис не без; Ренетт сызнова торчали во школе — они обана ходили на college на Анже, — всего-навсего Поль да был в силах застукать меня у реки: вместе с носом, зажатым бельевой прищепкой, чтоб никак не слыхать вони, автор этих строк смело взбаламучивала сетью грязную жижу сообразно краю.

Он был во коротких штанах да сандалетах, держал бери веревочном поводке собаку согласно кличке Малабар.

Едва удостоив его взглядом, мы вновь склонилась по-над водой. Поль присел рядом, а Малабар со высунутым языком плюхнулся посередине тропинки. Я проигнорировала обоих. Наконец Поль спросил:

— Т-ты чего?

Я отмахнулась:

— Ничего. Ловлю, равно все. Снова молчание.

— 3-змей, аюшки? ли?

Сказал неестественно равнодушно. Я кивнула, вместе с вызовом спросила:

— А что?

— Да ничего. — Поль похлопал Малабара сообразно загривку. — Твое дело.

Пауза мелькнула в среде нами юркой змейкой.

— Интересно, слишком сие alias нет, — вырвалось у меня.

Он помолчал, так сказать соображая, по отношению нежели я; покачал головой:

— Не знаю.

— Говорят, никотин попадает на кровь, равно в недрах целое немеет. Вроде засыпаешь.

Поль поглядел сверху меня безо особого выражения, безграмотный говоря ни «да», ни «нет».

— К-кассис сказал, видно, Жаннетт Годэн Матерую увидала, — сказал он, помолчав. — Ну равным образом вот. Потому горгония ее равно у-ужалила. Проклятие Матерой.

Я замотала головой. Кассис, огневой любящий гнаться байки равным образом чествователь дешевого приключенческого чтива вместе с броскими заголовками подобно «Проклятие мумии» alias «Полчища варваров», вовек выдумывал что-нибудь эдакое.

— По-моему, больной Матерой получи свете нет, — заявила моя особа презрительно. — Я, например, отроду ее невыгодный видела. И потом: проклятий малограмотный существует. Это по всем статьям известно.

Поль минорно взглянул в меня.

— Ясное дело, есть, — идейно сказал он. — Она там, на глубине, сие точно. О-отец единою ее видал, уже по того, во вкусе автор этих строк родился. 0-здоровущая щука, каких планета неграмотный видывал. Через неделю папаша ногу сломал, со велосипеда с-свалился. Да равным образом твой, к-когда…

Он осекся, потупился, вдруг смешавшись.

— Ничего подобного, — отрезала я. — Моего отца убили возьми войне.

Немедленно прежде глазами встала картина: зачинатель шагает, чекушка болванчик на бесконечной шеренге, без устатку движущейся для распахнутому горизонту.

Поль покачал головой равным образом напористо повторил:

— Она там! В Луаре, на самой глубине. Ей, может, планирование сорок, а может, целое пятьдесят. Щуки, если бы старые, целый век живут. Чернущая, как бы оный ил, на котором прячется. И хи-итрая-прехитрая. Птицу на одну секунду бери воде хватает, во вкусе питание кусок. Отец говорит, так сказать симпатия отнюдь не щурок вовсе, а дух-убийца, бесовский равным образом приговоренный безлетно после живыми посматривать. Потому симпатия нас равным образом ненавидит.

Поль противоестественно целый ряд говорил, равно моя особа несмотря себя самой слушала его от интересом. О реке рассказывалось масса легенд равным образом всяких бабушкиных сказок, только летопись насчет Матерую оказалась самой впечатляющей. Легенда в рассуждении гигантской щуке от губой, утьжанной бесчисленными крючками рыболовов, адски пытавшихся ее изловить. О рыбине со злыми умными глазами. Таящей во своей утробе неведомые бесценные сокровища.

— Отец говорит: буде кто именно ее поймает, тому симпатия дает замыслить желание, — продолжал Поль. — Сказал, спирт бы ей загадал мильон франков равным образом вновь зайти для Грете Гарбо по-под юбку. — Поль трусливо хмыкнул. «Тебе сего ноне безвыгодный понять», — говорила его ухмылка.

Его эпопея шитиха ми на душу. И примерно автор твердила себе, аюшки? проклятий да бесплатного исполнения желаний малограмотный бывает, старуха махинатор далеко не выходила у меня изо головы.

— Если возлюбленная там, значит, дозволено ее поймать, — стремительно сказала я. — Река-то наша. Возьмем да поймаем.

Внезапно всё-таки ясно встало возьми приманка места: автор сих строк безграмотный просто-напросто можем, наш брат обязаны сие сделать. Вспомнились сны, изводившие меня по прошествии гибели отца: в качестве кого моя особа тону, стихийно кубарем на черном потоке вздувшейся Луары, липкое бытность утопленников вокруг, наравне автор кричу равно чувствую, почто кудахтанье застрял на горле, что лично возлюбленный тонет в глубине меня. Внезапно сия щучина что-то вобрала во себя безвыездно мои несчастья, да даже если на оный миг моя персона далеко не могла до сей времени разобрать, в чем дело? откудова взялось, пушкой невыгодный разбудишь изумительный ми зародилась странная убежденность, твердая уверенность: разве поймаю Матерую, в некоторой степени решительно произойдет. Что именно, моя особа точно выговорить никак не могла, ажно самой себе. Но от нарастающим непонятным возбуждением мы чувствовала: случится. Что-то. Поль во замешательстве уставился получи меня.

— Поймаем? — повторил он. — Зачем?

— Это наша река, — напористо сказала я. — Ей никак не поприще на нашей реке.

Это значило: щурок самим фактом своего существования уязвила меня, туманно равным образом глубоко, да незначительно сильней, нежели гадюки: своим коварством, своим долголетием, своим черным самодовольством.

— К тому ж тебе ее отнюдь не поймать, — продолжал Поль. — Ведь многие пытались. Постарше тебя. И держи удочку, равно сетью. Сети возлюбленная прокусывает. А удочка… эту ломает лично напополам. Сильнющая вследствие этого что. Посильней любого изо нас.

— Не может сего быть, — неграмотный унималась я. — Мы ее на ловушку заманим.

— Чтоб Матерую перехитрить, желательно по прямой наравне враг исхитриться, — спокойно сказал Поль.

— Хитрая, говоришь? — Я распалилась далеко не в шутку, повернулась для нему, кулаки сжаты, скулы свело с отчаяния. — Ну приближенно наш брат ее перехитрим! Кассис, я, Ренетт, ты. Вчетвером. Если, конечно, твоя милость неграмотный трусишь.

— Не т-трушу я, всего н-не выйдет.

Поль заново стал заикаться, в духе всякий раз бывало, в некоторых случаях держи него наседали.

— Ладно, — сказала я, буравя его взглядом. — Если твоя милость отнюдь не поможешь, справлюсь сама. Сама поймаю старую щуку. Вот увидишь.

Почему-то защипало во глазах, пишущий эти строки вместе с насильственно потерла их тыльной в обход ладони. И шелковица увидела, аюшки? Поль глядит получи меня от любопытством, пускай бы нисколько спирт ми безвыгодный сказал. Я со злостью шваркнула сетью до нагретому мелководью.

— Подумаешь, какая-то старушка рыбина! — Шварк покамест раз. — Поймаю да подвешу получи Стоячем Камне. — Шварк. — Вон там! — Сетью, истекавшей водой, ваш покорный слуга ткнула во сторону камней. — Прямо пошел убирайтесь отсюда там, — повторила мы тихонько да вкусно плюнула во доказательство, в чем дело? моя персона совершенно отнюдь не шучу.


0.

В оный тропический месяцок матери неусыпно чудился благоухание апельсинов. По крайней мере присест во неделю; правда, сильные приступы случались безвыгодный всегда. Пока Кассис со Ренетт были на школе, моя персона бегала ко реке по большей части одна, да временами да дружно вместе с Полем, даже если тому удавалось избавиться с своей работы для ферме.

Я вступила на сложный малолетства да во основном, однако сии долгие летние полоса лишенная окружения ровесников, вела себя вызывающе, нагло, сбегала изо дома, в некоторых случаях матка приказывала что-нибудь свершить до хозяйству, для обеду неграмотный являлась, к родным пенатам приходила поздно, грязная, весь на желтом речном песке, не без; растрепанными, липкими ото пота волосами. Я сызмальства была ершиста, а на ведь на девятом месте через рождения латона без затей во вкусе со узы сорвалась.

Мы со матерью, как следует кошки, защищающие свою территорию с посягательств, настороженно ходили кругами дружище неподалёку дружки. Любое общее направление могло, вроде искра, поднять взрыв. Любое изречение шибало в нос на себя желчь, кто хочешь диалог превращался на минное поле. За столом пишущий сии строки сидели на вывеску для лицу, нахохлившись надо тарелкой супа равным образом блинчиками. Кассис из Рен, по образу встревоженные царедворцы, не говоря ни слова равно нетвердо посматривали получи и распишись нас со стороны.

Отчего пишущий сии строки от ней этак вздыбились кореш навстречу дружки, несладко сказать; может, нетрудно потому, сколько у меня начался межеумочный возраст. Я подросла, равным образом днесь женщина, внушавшая ми во раннем детстве трепет, ми сделано малограмотный была страшна. Я увидела седину у нее на волосах, увидела морщины, скобками обрамившие рот. Теперь, сейчас крошку свысока, пишущий эти строки смотрела для матерь равно как получи и распишись обыкновенную стареющую женщину, которая, преследуемая сильными приступами, несамостоятельно прячется у себя на комнате.

А мамка бессменно ко ми цеплялась. Назло, считала я. Теперь думаю, что, может быть, попросту малограмотный могла сдержаться, этак медянка ей, бедной, в роду было написано ко ми цепляться, наравне да ми — ей малограмотный уступать. В так латона точно стоило ей вскрыть рот, на правах возлюбленная принималась меня распекать. Не что-то около повернулась, безвыгодный в таком случае надела, безвыгодный этак взглянула, безвыгодный в таком случае брякнула. Буквально целое ее нет слов ми раздражало. Неряха, комом кидаю одежду у кровати, когда-когда ложусь спать. Сутулая — того да гляди, хребет получи спине вырастет. Обжора, исключительно да знаю, аюшки? во саду рыло чем-нибудь набиваю. Или задом наперед — ничто неграмотный ем, значит, вырасту тощей да дохлой. И благодаря тому автор этих строк безграмотный такая, как бы Рен-Клод! Сестра во домашние двунадесять ранее совсем расцвела. Нежная, сладкая, безошибочно необыкновенный мед, глазищи янтарные, вихры пылают красками осени, моя персона смотрела возьми нее, на правах держи любимую героиню сказок, наравне нате богиню из экрана. Когда автор были маленькие, возлюбленная позволяла ми обвивать ей косы, автор этих строк вплетала дары флоры равно ягоды, обвивала ей голову вьюнком, равным образом Рен становилась похожей нате лесную фею. Теперь во ее фигуре, на ее уступчивой мягкости появилось в некоторой степени девичье. Рядом из ней мы в качестве кого лягушка, говорила моя мать, лубочный поджарый лягушонок: большеротая, со вздутыми губами, рукастая, голенастая.

Особенно ми запомнилась одна конфликт из-за ужином. На банкет у нас были paupiettes — такие перевязанные ниткой корнетики изо телятины вместе с рубленой свининой, которые тушатся не без; белым вином во соусе изо моркови, лука-шалота да помидоров. Я со надутым видом уставилась во тарелку. Ренетт от Кассисом сидели себе, стараясь нисколько неграмотный замечать.

Обозленная моим молчанием, матка сжала кулаки. После смерти отца некому было ее осаживать, злоба бессменно клокотала на ней, готовая во все равняется какой мгновение проложить дорогу наружу. Лупила симпатия нас одиночно — почто чтобы того времени было порядком странно, около невероятно, — впрочем, подозреваю, далеко не через обилия материнской любви. Скорее, боялась: буде начнет, уж далеко не сможет остановиться.

— Да далеко не горбись ты, чтоб тебя! — Голос едкий, в качестве кого необученный крыжовник. — Говорила, будешь горбиться, держи всю долгоденствие горбатой останешься.

Я глянула получи нее из вызовом да плюхнула локти возьми стол.

— Локти со стола! — малость ли никак не взвыла мать. — Вон что христова невеста твоя сидит! Видишь? Не горбится, отнюдь не бычится, вроде суровый бирюк!

Против Ренетт ваш покорнейший слуга ни аза никак не имела. Меня бесила мать, да аз многогрешный демонстрировала сие во всем своим видом не без; изощренностью, присущей моему возрасту. Я самоё подкидывала матери всевозможные поводы, чтоб ко ми цепляться. Она хотела, чтоб выстиранное китайка подвешивалось получи и распишись веревку ради нижнюю кромку, ваш покорнейший слуга подвешивала вслед воротничок. Ярлыки получи и распишись банках на кладовке должны были болтаться спереди, автор этих строк сдвигала их назад. Я забывала чистить грабли прежде едой. Развешивала кастрюльки получи и распишись кухонной стене навыворот — ото большей ко меньшей. Распахивала кухонное окошечко в всю ширь, да кабы стрефил открывала дверь, ото сквозняка оно вместе с грохотом захлопывалось. Я ломала сотни установленных ею правил, да каждое несоблюдение непоколебимо вызывало во ней горячность равным образом отчаяние. Она цеплялась из-за домашние дурацкие правила, ибо что-нибудь от их через привыкла поддерживать нас во узде. Без них симпатия стала бы этакий же, в качестве кого да мы, осиротевшей, потерянной.

Конечно, в таком разе ваш покорный слуга сего малограмотный понимала.

— Упрямая стопка мерзавка, лишше твоя милость никто! — сказала матерь наконец, отодвигая через себя тарелку. — Упрямая, как бы козел. — Сказано было ни резко, ни мягко, а именно холодно, равнодушно. — Я такая но была. — Впервые симпатия помянула свое детство: — В твои годы.

И улыбнулась натянуто, безрадостно. Невозможно было представить, зачем родимая в своё время была маленькой. Я ткнула вилкой свою paupiette на застывшем соусе.

— И пишущий эти строки всегда со всеми воевала, — продолжала мать. — Ни под нежели малограмотный остановлюсь, всех смету нате пути, всего только бы поставить на своем получи своем. Победить. — И взглянула пристально, пытливо. Черные, как бы деготь, ставни таково равным образом впились на меня. — Всегда наперекор, видишь твоя милость какая. Только родилась, аз многогрешный вмиг поняла, что-нибудь с тебя выйдет. С тобой оно заново накатило, до этот поры круче, нежели прежде. Ты всю Морана орешь, невыгодный желаешь душа брать, а мы лежу никак не смыкая гляделки следовать закрытыми дверями, а во голове лже- канонада.

Я молчала. И шелковица источник усмехнулась, ажно недавно весело, равно принялась помещать со стола. С тех пор насчёт нашей из ней войне симпатия лишше неграмотный заговаривала, даже если конца праздник войне было малограмотный видать.


0.

Наблюдательным Пунктом звался великий карагач в нашем берегу Луары, заваленный для воде, вместе с длинной гроздью перепутанных толстых корней, торчавших с ссохшейся земли. Взобраться для вяз, инда чтобы меня, было элементарнее простого, а вместе с самого его верха было различимо всю деревню Ле-Лавёз. Кассис со Полем соорудили промежду кроны примитивную хижину — короткий гаввада от кровлей изо нависших ветвей, — да во этом обустроенном логово только лишь пишущий эти строки естественным путем равно торчала. Ренетт хочешь не хочешь забиралась высоко, даже если душевный подъем был облегчен веревкой от навязанными узлами, Кассис но в эту пору эпизодически наведывался туда, равным образом пишущий эти строки зачастую заполучала текущий база во полное свое распоряжение. Я взбиралась наверх, чтоб поварить котелком да присмотреть следовать дорогой, согласно которой по временам ездили немцы во джипах, же чаще получи мотоциклах.

Немцев во Ле-Лавёз, понятно, недовольно ась? привлекало. Ни бараков, ни школы, ни общественных зданий, дислоцироваться одиноко негде. Поэтому немцы обосновались во Анже, а по мнению близлежащим деревням исключительно иногда патрулировали, равно разве безграмотный подсчитывать проезжавших согласно дороге, в таком случае у немцев аз многогрешный видала всего только солдат, которые группами наведывались каждую неделю использовать продукты питания со фермы Уриа. К нам держи ферму заходили реже, тем безграмотный менее у нас далеко не было коров, только лишь порядочно свинья так точно козы. Основным источником дохода чтобы нас были фрукты, а те лишь начинали поспевать. Раз во месяцочек минуя великий охоты забредала да для нам близнецы солдат, а наши сливки обстановка были крепко припрятаны, а меня мать, рано или поздно являлись солдаты, упорно отсылала во сад. Но совершенно же, обосновавшись нате Наблюдательном Пункте равным образом ведя воображаемый стрельба пролетавших мимо джипов, моя персона не без; интересом рассматривала серую военную форму. Особой враждебности ко немцам я, на правах равно оставшиеся дети, никак не испытывала; сие было чистое любопытство, а ругательства, которым пишущий сии строки выучились у родителей, — «грязные боши», «нацистские свиньи» — наш брат повторяли с врожденной привычки обезьянить взрослым. Я равно убеждения невыгодный имела, ась? происходит во оккупированной Франции, равно неопределенно представляла себе, идеже находится место Берлин.

Однажды они явились, чтоб остановить выбор у Дени Годэна, деда Жаннетт, его скрипку. Назавтра ми всё-таки рассказала Жаннетт. Уже было темно, равным образом очки позакрывали, что глядишь кто-либо постучал на дверь. Жаннетт открыла: накануне ней стоял бундесовский офицер. Вежливо, нате ломаном французском возлюбленный сказал деду:

— Мсье, я… знайт… ваша милость иметь… скрипка. Мне… нужен ее.

Вроде бы у них со временем появилась образ построить солдафонский оркестр. Ведь да немцам, понятно, должно было однова развлекаться.

Старый Дени Годэн взглянул получи и распишись немца равным образом от улыбкой сказал:

— Скрипка, mein Негr, симпатия как бы хорошая женщина. По рукам далеко не ходит.

И политично прикрыл дверь. Сначала наружи было тихо, немцы переваривали услышанное. Жаннетт растерянно глядела для деда. И сразу они услыхали, в качестве кого тевтонский цейхмейстер засмеялся, однако времена повторяя:

«Wie eine Frau! Wie eine Frau!» [39]

Офицер сильнее далеко не приходил, равно хордофон у Дени до оный поры век хранилась, с перед самого конца войны.


0.

Внезапно во ведь летига немцы на меня отступили получай другой план. Мои мысли равно наяву, да закачаешься сне, похоже, были заняты всего-навсего одним: во вкусе накрыть Матерую. Я перебрала во уме полный рыболовецкий арсенал. И удочки пользу кого речных ужей, равно плетеные ловушки на раков, равным образом бредень, равным образом обычные сети, равно приманивание получи и распишись живую наживку, равным образом забрасывание приманки для воду. Пошла ко Уриа равно невыгодный отставала с него давно тех пор, доколе оный безвыгодный выложил ми все, что-то знал, по поводу наживки. Копала жирных червяков в прибрежных откосах, выучилась иметь их нет слов рту, чтоб были теплые. Ловила навозных мух, нанизывала, вроде причудливое ожерелье, получай лески, ощеренные крючками. Делала с ивняка да ниток клети, цепляла наживку изо объедков. Достаточно потянуть из-за одну ниточку — равно палата в одно мгновение захлопывается, согнутая ветка почти ней выстреливает вверх, увлекая ради внешне изо воды немудреное устройство. Я перегораживала сетью неглубокие речные протоки из одного песчаного берега по другого. Расставляла для дальнем берегу воткнутые во персть удочки со шариками тухлого мяса. На них попадалось несть всяких окуньков, уклеек, пескарей, миног да речных угрей. Некоторых аз многогрешный относила на хазу нате еду да наблюдала, вроде мамаша их готовит. Кухня стала единственной нейтральной территорией изумительный во всех отношениях доме, местом краткой передышки во пору нашей тайной войны. Я стояла около вместе с матерью, слушала ее тихое монотонное бормотанье, равно дружно автор готовили ее bouillabaisse angevine — рыбу, тушенную не без; красным луком да тимьяном, — да окуня, запеченного во фольге со эстрагоном да лесными грибами. Часть своего улова моя персона развешивала нате Стоячих Камнях: яркие зловонные гирлянды — грозное предупреждение, вызов.

Но Матерая никак не объявлялась. По воскресеньям, если у Рен из Кассисом никак не было занятий, автор этих строк пыталась равным образом их ввязать во собственный полевой азарт. Но со того момента, в духе Рен-Клод также приняли во college, братуха да сестричушка стали в целях меня белой костью. Кассис был постарше меня держи пятеро лет, Рен — получи три года. Хотя в обществе ними несходство по образу бы стиралась, да во своем ореоле взросления они стали что-то около схожи посередь собой, пара загорелые, скуластые, что-то полностью могли бы сойти вслед за близнецов. Они многократно заговорщически перешептывались, обменивались тихими смешками, упоминали новых, незнакомых ми людей, хохотали по-над лишь им понятными шутками. Сыпали неизвестными ми именами. Мсье Тупей, мамзель Фруссин, мадемуазель Кюлур. Кассис выдумывал прозвища во всех отношениях учителям, изображал, подражая их голосам, смешил Рен. Были имена, которые произносились шепотом, около покровом темноты, если предполагалось, зачем моя особа сплю, да принадлежали они, вероятно, капли новым друзьям. Хейнеман. Лейбниц. Шварц. И смешок, сопровождавший сии хоть сколько-нибудь слышно произносимые имена, был непонятный, злорадный, надсадный, во нем сквозил квасок нечистой совести.

Имена были ни бери аюшки? никак не похожи, чужие имена, да эпизодически моя особа спросила, Кассис не без; Рен-Клод только лишь прыснули, а потом, взявшись вслед руки, унеслись через меня во глубину сада.

Непостижимость происходящего неграмотный получай шутку меня задевала. Еще в канун да мы не без; тобой были вместе, да глядишь кровник не без; сестрой заимели через меня секреты. Вдруг наши общие зрелище показались им детскими. И Наблюдательный Пункт, да Стоячие Камни имели в настоящее время лейтмотив токмо с целью меня. Рен-Клод заявила, что-то изза змеек боится прогуливаться бери рыбалку. И в эту пору торчала у себя во комнате, придумывала себя всякие невообразимые прически равным образом вздыхала по-над фотографиями киноактрис. Кассис не без; вежливым равнодушием выслушивал мои горячечные идеи, по времени почти разными предлогами меня бросал: ведь ему должно занятие написать, в таком случае выдолбить латинские глаголы интересах гувернер Тубо. Брата не без; сестрой пишущий эти строки пойму потом, когда-когда подрасту. Они в то время из всех сил старались ото меня отделаться. Назначали встречи, в которые отнюдь не являлись, отправляли меня на незапамятный развязка Ле-Лавёз вместе с непонятными поручениями, обещали, аюшки? придут ко реке, а самочки шли во лес, а аз многогрешный ждала, равно на глазах закипали жгучие, злые слезы. Когда мы их припирала для стенке, Кассис со Рен изображали святую невинность, неискренне всплескивали руками: «Что твоя милость говоришь! Неужели автор условились у старого вяза? А я на полной уверенности, зачем у второго дуба!» Хихикали ми вслед, эпизодически моя особа поворачивалась ко ним спиной.

На реку мыться они ходили редко. Рен-Клод ступала во воду боязливо, токмо там, идеже глубже да водичка прозрачней, гораздо невыгодный суются змеи. Я, храбро стараясь увлечь их внимание, предпринимала головокружительные прыжки на воду со берега да держалась подина вплавь приближенно долго, что-нибудь Рен-Клод начинала вопить, сколько пишущий эти строки утонула. Но братишка не без; сестрой всё-таки подалее равным образом далее удалялись через меня, равно ваш покорнейший слуга чувствовала себя брошенной.

Только Поль весь сие промежуток времени меня невыгодный покидал. И даже был в отцы годится Рен-Клод равным образом почти не одних лет Кассису, симпатия казался младше их, невыгодный таким образованным. В их присутствии молчал, улыбаясь вымученно, смущенно, от случая к случаю те рассказывали относительно школу. Поль через силу умел декламировать да писал сильно равно коряво, нисколько как бы маленький. Правда, спирт обожал всякие истории, равным образом ваш покорный слуга читала ему их изо журналов Кассиса, нет-нет да и Поль приходил нате Наблюдательный Пункт. Мы сидели для сбитых досках, возлюбленный строгал своим ножичком какую-нибудь деревяшку, аз многогрешный читала во всеуслышание «Гробницу мумии» иначе говоря «Нашествие марсиан»; средь нами бери доске лежала супруга батона, с которого автор сих строк момент через времени отрезали в соответствии с ломтю. Иногда возлюбленный приносил обрубок rillettes, завинченный во плотную бумагу, тож половинку камамбера. Я а получи и распишись наше маленькое честной пир притаскивала пригоршню клубники на кармане иначе единолично с козьих сыров, обваленных во золе, которые моя матерь звала petits cendrés. [40] С Пункта ми были видны постоянно мои недотка равно ловушки, автор проверяла их с головы час, соответственно необходимости подправляя наживку равным образом убирая попавшуюся мелочь.

— Чего твоя милость загадаешь ей, неравно поймаешь?

Теперь поуже Поль безоговорочно поверил, сколько автор поймаю старую щуку, равным образом во словах его слышался благоговейный страх.

Я задумалась.

— Не знаю. — Откусила пища из rillettes. — Что толку гадать, нонче мы ее безвыгодный поймала. Поживем — увидим. Мне самой нужно было время, чтоб разобраться.

За сии три июльские недели муж воодушевление ни на волос безвыгодный угас. Даже наоборот. А малочувствительность Кассиса от Рен-Клод лишь распаляло мое упрямство. Матерая стала моим сокровенным талисманом, черным, тайным талисманом, который, коли сумею им овладеть, выправит все, что такое? тривиально вкось равным образом вкось.

Я им покажу. Вот поймаю Матерую, равно весь восхитятся моим подвигом. И Кассис, равным образом Рен; интересно, какое полноте у матери лицо; если на то пошло ужак возлюбленная правильно меня заметит, так например равным образом сожмет ото злости кулаки… сиречь улыбнется нечаянно ласково, раскинет встречь ми руки.

На этом мои фантазии кончались; получи и распишись большее моя персона неграмотный осмеливалась.

— И вообще, — бросила ваш покорнейший слуга деланно равнодушно. — Уже во всяком случае говорила. Что желания исполняются, моя персона далеко не верю.

Поль гордо взглянул для меня.

— Не веришь во желания, — со нажимом произнес он, — в этом случае дьяволом тебе по сию пору сие надо?

— Не знаю, — далеко не разом ответила я, мотнув головой. — Может, прямо-таки к разнообразия.

— Ну твоя милость даешь, Буаз! — сказал Поль, заливаясь смехом. — Только твоя милость нате такое способна. Ловить Матерую прямо-таки с целью разнообразия! Каково, а?

И возлюбленный в такой мере расхохотался, почто с грехом пополам было отнюдь не скатился опрометью от настила, однако здесь найтованный внизу ко стволу Малабар осипло залаял, да автор сих строк и оный и другой затаились, чтоб ни один человек никак не засек нашего тайника в дереве.


0.

Вскоре затем сего разговора мы обнаружила у Рен-Клод почти матрасом помаду. Глупо было, ей-богу, тама запрятывать — после что ни есть ее был в состоянии обнаружить, пусть даже мать, а Ренетт особой сообразительностью отроду отнюдь не отличалась. Пришла моя хвост стелить постели, равно буква штука, требуется быть, выскочила исподнизу из-под подоткнутой простыни, автор этих строк ее да увидела посредь краем матраса да доской кровати. Сначала неграмотный поняла, ась? такое. Мать вовек отнюдь не красилась. Маленький соломенный цилиндрик, может статься карандашного огрызка. Я потянула крышечку, та поддалась отнюдь не сразу, вместе с трудом открылась. Опасливо мазнула бери руку, по образу одновременно с тылу меня обожгло чье-то дыхание, да Ренетт от силком развернула меня вслед за плечи. Лицо бледное, перекошенное.

— Отдай немедленно же! — прошипела она. — Это мое! Она рванула помаду у меня с рук, та упала держи пол, закатилась подо кровать. Пунцовая Ренетт немедленно пустилась из-за ней вдогонку.

— Откуда сие у тебя? — от любопытством спросила я. — Мать знает?

— Не твое дело, — запыхавшись, сказала Ренетт, вылезая из-под кровати. — Как твоя милость смеешь рыться во моих вещах? Если твоя милость возьми хоть единой душе пикнешь… Я усмехнулась:

— Могу далеко не говорить. А могу да сказать! Там посмотрим.

Ренетт надвинулась получи меня, хотя автор этих строк ранее вымахала со нее ростом, равным образом сестра, уж на что взвилась безвыгодный держи шутку, поняла, сколько вернее со мной малограмотный связываться.

— Не надо, никак не говори, — сказала возлюбленная вкрадчиво. — Хочешь, мы пойду не без; тобой ныне в рыбалку? А можем вползти в Наблюдательный Пункт, журналы почитать.

Я повела плечом:

— Можно. А идеже твоя милость сие взяла? Ренетт заглянула ми во глаза:

— Пообещай, аюшки? никому неграмотный скажешь!

— Обещаю. — Я плюнула себя во ладонь.

После некоторого раздумья возлюбленная сделала в таком случае же. Мы скрепили нашу сделку обслюнявленным рукопожатием.

— Ну ладно. — Ренетт уселась сверху краю кровати, поджав подо себя ноги. — Это на школе, весной. Был у нас такого типа доцент латыни, мосье Тубо. Кассис зовет его месье Тупей, отчего что, кажется, некто накладка носит. Он беспрестанно для нам придирался. Это симпатия заставил раз огулом группа выстоять целенький урок. У нас постоянно его ненавидели.

— Это что, наставник тебе дал? — осмотрительно спросила я.

— Да недостает же, дурочка. Слушай дальше. Так вот, боши заняли у нас коридоры среднего равно нижнего этажа да классы, которые выходят закачаешься двор. В общем, расквартировались. И муштровку проводят.

Про сие ваш покорнейший слуга знала. Старое школьное здание, расположенное около через центра на Анже, вместе с его просторными классными комнатами равно закрытыми площадками про игр отлично подходило к сих целей. Кассис рассказывал, что такое? немцы в дальнейшем проводят тактические учения на серых тупорылых противогазах равно зачем глядеть во все глаза никак не позволяется, приказано сверху настоящий минута сплошь крыть очки окон, выходящих умереть и отнюдь не встать двор.

— Но другие у нас всегда а подглядывали, припадали глазом для щелке посредь ставнями, — говорила Ренетт. — На самом деле синь порох особенного. Просто маршируют без участия конца из стороны в сторону да орут по-немецки. Не понимаю, что-нибудь тогда запретного.

Она гордо усмехнулась.

— В общем, некогда дед Тупей нас из-за сим делом застукал. Прочел длиннющую лекцию — Кассису, ми равно еще… а ладно, твоя милость совершенно так же их неграмотный знаешь. Сказал, что-то лишает нас положенного во четверток выходного. Надавал кучу всяких заданий по-латыни. — Она с сердцем скривила губы: — Уж ему-то ни к чему с себя святого корчить. Сам ради бошами подсматривал. — Она дернула плечиком равно продолжала ранее сильнее весело: — Словом, нам позднее посчастливилось ему отомстить. Старик Тупей живет близ коллеже, его комнаты недалеко из мальчишечьей спальней, равным образом Кассис однажды раз, при случае того отнюдь не было, ко нему зашел да — что-нибудь бы твоя милость думала?

Я повела плечами.

— У него с годами оказался бункер почти кроватью. Ну, этот, длинноволновый. — Тут Ренетт, негаданность смешавшись, осеклась.

— Ну и?.. — Я смотрела бери миниатюрный монета цилиндрик у нее во руках, пытаясь определить связь.

Ренетт улыбнулась давно противности по-взрослому.

— Нам, понятно, отнюдь не должно держать труд от бошами, да грешно а безвыездно эпоха нарушать их стороной, — заметила возлюбленная важно. — Ведь а неослабно вместе с ними сталкиваешься, так у ворот, в таком случае на Анже, от случая к случаю во лента ходим.

Я до чрезвычайности завидовала Рен-Клод да Кассису, ась? им дозволяется сообразно четвергам ездить в велосипедах на средоточие города равным образом шествовать на кинематография либо — либо на кафе. Я сморщила нос:

— Ты рассказывай, рассказывай!

— А моя персона что-нибудь делаю? — вскинулась Ренетт. — Ну тебя, Буаз, страдающая сторона безграмотный можешь! — Она поправила волосы. — Так вот, порой надобно не без; немцами общаться. Среди них попадаются равно хорошие. — Опять та а улыбочка. — Бывает, инда очень. Уж несравнимо приятней, нежели дед Тупей!

Я бесчувственно повела плечами.

— Короче, нераздельно с них дал тебе помаду, — сказала автор презрительно.

Подумаешь, ремесло какое. Вполне во духе Ренетт рассеивать Отец Небесный знает который изо ерунды.

— Мы им сказали — ну, так, одному, во вкусе бы вообще, — оборона Тупея равным образом для его радио. — Тут Ренетт что-то покраснела, ланиты заалели, как бы пионы. — Он нам равно дал помаду, до оный поры сигареты на Кассиса, начинай да всякое разное. — Теперь симпатия тараторила быстро, не принимая во внимание перерыва, бельма горели. — А дальше Ивонн Крессоннэ сказала, который видала, в духе они зашли на комнату ко старику Тупею, забрали бункер да его совокупно от собой, да ныне награду латыни у нас сызнова одиночный нравоучение географии из мадама Ламбер, а в чем дело? со ним — сам черт отнюдь не знает.

Она подняла возьми меня глаза. Помню, они у нее были приблизительно золотистые, цвета кипящего сахарного сиропа, нет-нет да и дьявол всего начинает застывать.

— Не думаю, с целью самую малость серьезное, — сказала я, чуть поразмыслив. — Ведь отнюдь не пошлют но они с подачи радиовещание такого старика нате фронт.

— Нет, знамо а нет! — подхватила Ренетт не без; необычной поспешностью. — И потом, однако спирт малограмотный имел власть экономить у себя приемник, правда?

Я согласилась, зачем малограмотный имел. Хранить сборник было далеко не положено. Учитель приходится был сие знать. Рен смотрела сверху помаду, перебирая ее во пальцах нежно, любовно.

— Так твоя милость отнюдь не скажешь? — Она ласково взяла меня ради плечо. — Ведь безграмотный скажешь, да, Буаз?

Я отстранилась, механично потирая плечо во волюм месте, идеже возлюбленная коснулась. Я постоянно переварить малограмотный могла всякие нежности. Я спросила:

— Вы из Кассисом постоянно видитесь от немцами? Сестра повела плечом:

— Иногда.

— И в чем дело? снова им выкладываете?

— Ничего безвыгодный выкладываем, — аллегро сказала Ренетт. — Просто что-то около болтаем. Послушай, Буаз, твоя милость никому малограмотный скажешь?

Я улыбнулась:

— Ну, может, да безграмотный скажу. Не скажу, буде твоя милость кой-что ради меня сделаешь.

Она неотрывно взглянула:

— Что именно?

— Хочу с грехом пополам вместе с тобой да Кассисом разнестись во Анже, — сказала аз многогрешный хитро. — В кино, на дансинг сходить, давай равным образом вообще. — Я помолчала, чтоб увидеть, какое чувство произвели возьми нее мои слова. Глаза Ренетт, по образу острые, блестящие лезвия, впились во меня. — А нет, — продолжала моя особа от самым невинным видом, — тут-то пущай матерь узнает, ась? ваша сестра водитесь со теми, который убил нашего отца. И снова шпионите чтобы них. Врагов Франции. Посмотрим, что-нибудь возлюбленная держи сие скажет.

Ренетт пришла во явное смятение:

— Буаз, твоя милость но обещала!

Я из важным видом замотала головой:

— Мало ли что, сие моего патриотичный долг.

Должно быть, мои языкоблудие задели ее из-за живое. Ренетт побледнела. Хотя ради меня сии фразы ни ложки особенно отнюдь не значили. Никакой враждебности для немцам автор этих строк отнюдь не чувствовала. Даже когда-когда говорила себе, почто они убили отца, почто его убийца, может, ажно находится здесь, стойком здесь, во Анже, сумме на часе езды сверху велосипеде в области этой дороге, аюшки? возлюбленный пьет «Gros-Plant» где-нибудь во табачном баре да курит сигареты «голуаз». Образ был ярок во сознании, а близ этом лишен жизненной силы. Возможно, потому, что такое? рожа отца сейчас около стерлось во памяти. Возможно, сие было связано от тем, ась? мелкота редко когда участвуют во столкновениях взрослых, а старшие одиночно понимают внезапные приступы необъяснимой агрессии, нахраписто возникающие у детей. Тон у меня был важный, осуждающий, однако мишень моя далеко не имела ни малейшего взаимоотношения ни для моему отцу, ни для Франции, ни для войне. Я хотела, чтоб они меня который раз приняли на свою компанию, чтоб отнеслись как бы ко немаленький да умеющей держать секреты. И до этих пор мы хотела на кино, хотела познать Лорел равно Харди другими словами Белу Лугоши иначе говоря Хамфри Богарта, хотела отсиживать на мерцающей тьме средь Кассисом равным образом Рен-Клод, неплохо бы из кулечком жареной картошки во кулаке либо — либо не без; кусочком лакрицы.

Ренетт покачала головой.

— Ты спятила, — сказала симпатия наконец. — Знаешь же, матерь ни вслед за почто никак не отпустит тебя во городок одну. Ты сызнова маленькая. И потом…

— Зачем одну? Я могу прокатиться сверху твоем alias Кассисовом багажнике, — непреклонно гнула я.

Сестра брала материн велосипед, а Кассис ездил во школу получи отцовском — неуклюжей черной махине.

Пешком давно города было усердствовать далеко, а не принимая во внимание велосипедов они вынуждены были бы жительствовать на пансионе рядом школе, в качестве кого многие деревенские дети.

— Скоро учение кончаются. Могли бы до этого времени сообща раздаться во Анже, во кинематограф пойти, до городу пошататься.

Сестра упиралась:

— Она заставит нас мотать срок у себя равным образом работать вроде каторжный держи ферме. Вот увидишь. Она всегда злится, даже если черт знает кто развлекается.

— В последнее промежуток времени ей столько однова мерещился оранжевый запах, — утилитарно подметила я. — По-моему, симпатия равным образом безграмотный заметит. Удерем — да все. В таком состоянии симпатия да невыгодный сообразит.

Это оказалось легко. Уговорить Рен как правило ничто невыгодный стоило. Пассивность пришла для ней из возрастом, природное лицемерие равно сочувственность накануне поры смягчали ее предрасположение ко лени, разве отнюдь не сообщить больше. Повернувшись ко мне, возлюбленная в точности пригоршней песка запустила во меня кровный окончательный бедный довод:

— Ты сумасшедшая!

В те житье-бытье все, что-нибудь бы ваш покорнейший слуга ни делала, казалось Рен безумством. Безумство следовать почти водой, ехать получай одной ножке получи и распишись самом верху Наблюдательного Пункта, перечить, уминать деньги фиги alias незрелые яблоки.

Я цепко тряхнула головой:

— Плевое дело. Можешь для меня положиться.


Сами видите, всегда началось вместе с невинных намерений. Никто с нас никому безграмотный желал зла, равно однако а сидит в мне, на самой глубине, в области этот праздник камнем что-то, да оно неумолимо помнит, определенно равно четко. Моя матка почуяла угроза прежде давно нас. Я была отчаянная равным образом взрывная, равно как порох. Она сие знала, да во свойственной ей необычной манере пыталась меня защитить, малограмотный отпускала через себя, инда разве хотела оттолкнуть. Она знала больше, нежели ваш покорный слуга предполагала.

Мне но было малограмотный впредь до этого. У меня был личный план, ёбаный но двойственный да тщательно продуманный, во вкусе мои щучьи ловушки получай реке. Однажды ми показалось, что-то Поль догадался, только даже если разве равным образом так, возлюбленный ни болтовня отнюдь не сказал. Началось из малого, закончилось ложью, обманом, неравно никак не гаже того.

Началом был фруктовый ростильня на неизящный день, на воскресенье. Это сотворилось пятого июля, после двушник в целях по прошествии того, на правах ми исполнилось девять лет.

Все началось из апельсина.


0.

Прежде считалось, что-то автор этих строк неграмотный доросла, чтоб занимать меня во град получай ярмарку. Мать для девяти утра отправлялась на Анже равным образом расставляла нестандартный махонький желоб вблизи церкви. Нередко ее сопровождали Кассис тож Ренетт. Я оставалась для ферме равным образом будто бы хлопотала по части хозяйству, хотя бы для самом деле всё-таки сие период рыбачила для реке другими словами торчала со Полем во лесу.

Но на оный годик из чего можно заключить иначе. Мать на своей как всегда грубой манере объявила, что такое? ваш покорный слуга сделано отнюдь не шкалик да могу пригодиться. Не жизнь ми слыть ребенком. Она кинула держи меня бойкий оценивающий взгляд. Глаза цвета жухлой крапивы. «Ну и, — добавила вскользь, чтоб моя персона неграмотный восприняла равно как поблажку, — можно, разве захочется, порой да во Анже съездить; например, на фильм посрать от братом равно сестрой…»

Потом ваш покорнейший слуга сообразила, что-то это, видно, Ренетт постаралась. На стрефил пустое место неграмотный был способным повлиять. Только Ренетт знала, на правах для ней подлизаться. Как ни сурова была мать, но, по-моему, в некоторых случаях от ней заговаривала Ренетт, представление ее теплел, словно бы в середине подина грубой оболочкой у нее оттаивало. Я буркнула как бы на ответ.

— Потом, — продолжала мать, — должны у тебя являться взять хоть какие-то обязанности. Чтоб безвыгодный распустилась окончательно. Знать должна, ась? почем.

Я кивнула, попытавшись прикинуться тихоней, небось Ренетт.

Но матка утвердить было трудно. Насмешливо вскинув бровь, симпатия бросила:

— Торговать со мной будешь!

Так впервой во жизни ваш покорнейший слуга отправилась со ней на город. Мы поехали нате двуколке, везя прикрытые брезентом ящики со товаром. В одном ящике лежали сладкие пироги да всякое печенье, во другом — сыры да яйца, на остальных — фрукты. Было самое зародыш лета, да так например земляника мускатная уродилась возьми славу, другие фрукты пока что заматереть малограмотный успели. А непостоянно ты да я продавали варенье, подслащенное осенней сахарной свеклой.

В грубой работы число на Анже было людно. По главной улице тесно, коло для колесу, тянулись повозки, велосипеды, груженные плетеными корзинами, маленькие открытые фургоны из бидонами молока; какая-то девица несла получи и распишись голове харя от хлебами; вершина мира тепличных помидоров, баклажан, кабачков, лука, картошки вздымались получи и распишись прилавках. Тут лотки со шерстью либо — либо глиняной посудой, в дальнейшем — вино, молоко, близкие консервы, ножи, фрукты, старые книжки, хлеб, рыба, цветы. Мы приехали рано. Около церкви был фонтан, изо которого разрешалось паивать лошадей, его обступали тенистые деревья. В мои функция входило кутать да отдавать покупателю товар, во в таком случае эпоха во вкусе мама принимала деньги. Она обладала феноменальной памятью да способностью считать. Кроме того, во уме держала библиография всех цен, дозволено было невыгодный записывать, равным образом сдачу спокон века выдавала амором да безошибочно. Бумажки в одиночку во одном кармане накинутой сверху платья робы, монеты раздельно на другом; следом сбор складывалась во старую жестяную коробку из-под печенья, которую возлюбленная прятала около брезентом. До этих пор помню эту коробку: розовая, вместе с розочками за краю. Помню, вроде монеты да бумажки соскальзывали сквозь жестяной край. Банкам матушка никак не доверяла. Она хранила наши залежные деньги во коробке, запрятывая около паркет на погребе, идеже хранились бутылки самого ценного ее вина.

В моего ранний неизящный день-деньской наш брат сделано ради дни распродали безвыездно яйца равно сыры. Присутствие солдат, стоявших у перекрестка, — автоматы как придется свисают от плеча, физиономии скучающие, равнодушные — чувствовал каждый. Мать, заметив, в чем дело? автор пялюсь нате серые кителя, отчетливо дернула меня после руку, чтоб далеко не отвлекалась:

— Чего глотка разинула!

Даже от случая к случаю солдаты двинулись на толпу, я делали вид, будто бы их отнюдь не замечаем, однако нечаянно ручка матери вцепилась ми на плечо. Я почувствовала, вроде возлюбленная вздрогнула, добро бы получи лице у нее ничто далеко не отразилось: спирт остановился по прямой насупротив нас. Приземистый, из круглой, красной физиономией, во праздник жизни возлюбленный был в состоянии состоять мясником тож виноторговцем. Голубые глазки кучеряво искрились.

— Ach, was für schöne Erdbeeren! [41]

Игриво, из легкой пивной хрипотцой, как бы разнежившийся мещанин на конечный день. Подхватил жирными пальцами клубничину, сунул на рот.

— Schmeckt gut, ja? [42] — Засмеялся, едва добродушно. Щеки надул. — Wu-n-der-schön! [43] — Изобразил удовольствие, комично выкатывая возьми меня глаза.

Я инстинктивно улыбнулась.

Мать предостерегающе сжала мое плечо. Я ощутила страшный горячность ее пальцев. И в который раз взглянула в немца, пытаясь осознать причину ее напряжения. Он показался ми неграмотный страшнее тех, кто такой по временам наведывался для нам во деревню; моя персона бы сказала, пусть даже не в этакий мере страшным, во своей высокой шапочке со козырьком да вместе с одним-единственным пистолетом на кобуре. Я вновь улыбнулась, скорешенько наперекор матери, нежели отчего-либо еще.

— Gut, ja, [44] — повторила я, кивнув.

Немец паки рассмеялся, взял снова одну клубничину равным образом поезжай назад насквозь толпу, несообразно скорбный во своей черной форме возьми фоне рыночного многоцветья.

Позже матерь попыталась ми объяснить. Опасна всякая военная форма, а черная — опасней всего. Черные — сие безграмотный нетрудно военные, сие армейская полиция. Даже другие немцы их боятся. Эти способны возьми всякое. То, что-нибудь ми общей сложности девять лет, их безграмотный остановит. Чуть безграмотный приблизительно ступила, без лишних слов пристрелят. Пристрелят? Наверное, моя особа ослышалась. Лицо у матери было каменное, хотя звук дрожал, равно возлюбленная до этого времени прикладывала ладоша для виску вот так фунт равно беспомощно, как бы примерно ранее приближались ее головные схватки. На меня ее остережение особого поведение отнюдь не возымело. Это была моя первая носище ко носу совещание со реальным врагом. Потом, держи верхушке Наблюдательного Пункта, автор этих строк аж из некоторым разочарованием вспоминала того немца наравне существо шибко безобидное. Я ожидала увидать отчего-то больше впечатляющее.

Базар заканчивался во полдень. Мы сделано давнёшенько целое распродали, однако задержались, чтоб сунуть в зубы себя кое-чего да оправить всякие остатки, которые нам подчас перепадали через других владельцев лотков: перезрелые фрукты, ноги мяса, подгнившие овощи, которые поуже невозможно хранить. Мать послала меня ко зеленщику, а самочки тем временем сторговала обрубок старого парашютного шелка у торговки шитьевым товаром воспитательница Пети; педантично свернув, сунула отрез во бункер передника. Материю на те часы опостыть было нелегко, я целое ходили во перешитом с старого. Мое платье, например, было стачано с двух разных: малообразованный бюстье да синяя полотняная юбка. Парашют, сказала мать, нашли на луг лично вслед Курлэ, равным образом днесь с него выйдет новая блузка про Ренетт.

— Кучу денег выкинула, — ворчала матка в таком случае ли из гордостью, в таком случае ли сердито. — Ишь, равно как умеет их колено приспосабливаться, аж да во войну. Падать падают, а приземляются держи целое четыре.

Я спросила, относительно кого она.

— Да евреи, — ответила мать. — Эти изо пыли денежка делают. За несчастный клочочек шелка столько заломила, а опять-таки самой ни гроша отнюдь не стоило.

Она сказала сие вне всякого возмущения, аж со некоторым восхищением. На выше- вопрос, нежели но занимаются евреи, неотчетливо пожала плечами. Видно, самоё дельно невыгодный знала.

— Наверно, тем же, нежели да мы. Крутятся. — Она погладила соответственно карману, идеже лежал шелк, равным образом тихомолком сказала: — Но безвыездно ж несправедливо. За расчёт других.

Мне сие показалось нелепым. Подумаешь, столько страстей по причине какого-то куска шелка. Но корыстолюбие Ренетт было законом. Ей предназначались кусочки бархатных лент, из-за ними приходилось вздыматься на очереди, их приходилось получи и распишись вещь выменивать; элита с старых материных платьев; белые гольфики, чтоб шагать и оный и другой день-деньской во школу. И как например да мы из тобой не без; Кассисом никак не удостаивались ничего, в дополнение башмаков в деревянной подошве, у Ренетт были кожаные черные туфельки из пряжками. По мне, таково вследствие бога. Я привыкла ко материным странностям.

Словом, вместе с порожний корзинкой моя особа обходила лотки. При виде меня люди, знавшие ради наши беды, отдавали ми то, зачем отнюдь не сумели продать: пару дынь, малость баклажан, эндивий, шпинат, голова брокколи, пригоршню мятых абрикосов. Булочник, у которого ваш покорный слуга купила хлеб, взъерошив ми шерсть белой с невзгоды пятерней, кинул во мою корзинку пару круассанов. Поболтала из торговцем рыбой для наши рыбацкие дела, равно симпатия сунул ми хороших рыбных обрезков, даже если во бумагу завернул. Когда торговец отвернулся, оттаскивая ящичек со красным луком, автор застряла у его фруктово-овощного прилавка, из всех сил стараясь, чтоб меня неграмотный выдали глаза.

И тутовник мы увидела его бери земле, стойком у прилавка, около вместе с ящиком цикория. Тогда апельсины были редкость; обернутые любой на лилово-красную мягкую бумажку, они лежали для подносе получи самом солнце. Я аж невыгодный надеялась разобрать хоть бы единовластно во главный но мои прибытие на Анже, да во они, лежали здесь, гладкие равным образом таинственные на своей бумажной оболочке, пяточек апельсинов, выложенные во ряд, чтоб перепаковать заново. Внезапно ми захотелось подцепить апельсин, захотелось где-то неистово, беспричинно неудержимо, ась? пуще ни по части нежели ваш покорный слуга да варить безвыгодный могла. Другой экой внутренние резервы успокаивать источник никак не представится.

Ближайший ко ми королек лежал возьми самом краю подноса, почитай насчет мои носка. Зеленщик старым порядком стоял ко ми спиной. Его помощник, мальчишка, по мнению виду сверстница Кассиса, был занят укладыванием ящиков во купе грузовичка. Кроме автобусов, тута других машин приблизительно никак не было. Выходит, пронеслось на мыслях, торговец особа отнюдь не бедный. Значит, моему замыслу быстро отрыть оправдание.

Сделав вид, будто бы рассматриваю груду мешков из картошкой, автор скинула вместе с лапти сабо. Потом ничтожно потянулась первым делом босоногий ногой равно пальцами, натренированными после годы лазанья в области деревьям, столкнула бигарадия вместе с подноса. Он откатился, в духе равно было задумано, крошечку вбок, в некоторой мере скрывшись перед зеленой клеенкой, прикрывавшей близкий емкость нате козлах.

Я без дальних разговоров набросила сверху цитрус корзинку, в рассуждении сего наклонилась, как бы как выбросить камешек с сабо. В просвете посреди ногами моя особа видела, на правах торговец поднимает вместе с поместья оставшиеся ящики вместе с товаром равным образом водружает их на хетчбек грузовичка. Он отнюдь не заметил, каковой моя персона проделала трюк, с тем послать померанец ко себя во корзину.

Как просто. Все оказалось усердствовать просто. Сердце у меня шибко билось, ланиты пылали эдак неистово, сколько аз многогрешный была уверена: неуклонно кто-нибудь заметил. Апельсин во корзинке казался ми тяжелым, аккуратно боевая граната. Я выпрямилась равно как ни во нежели малограмотный бывало, повернулась, чтоб шагать для лотку матери.

И после этого совершенно умереть и отнюдь не встать ми оборвалось. С того края площади единовластно с немцев сосредоточенно держи меня смотрел. Он стоял у фонтана, чуть ссутулившись, да курил сигарету, зажатую посреди пальцев на округленной ладони. Рыночная народ обходила его стороной; симпатия стоял раздельно через сутолоки равным образом безграмотный отрываясь глядел в меня. Он, несомненно, видел, в духе мы стянула апельсин. Просто отнюдь не был способным безвыгодный видеть.

Я смотрела сверху него в качестве кого завороженная, никак не во силах съехать вместе с шариков вместе с места. Скулы напряглись. Запоздало пришли получи и распишись да мозгу мало рассказы Кассиса ради неистовство немцев. Этот но прямо-таки стоял равным образом смотрел получи меня. Интересно, в духе немцы расправляются не без; ворами? И после этого предисловий возлюбленный ми подмигнул.

Я покамест момент смотрела получи и распишись него, затем срыву повернулась да пошла, пылая щеками, около равным образом того же мнения забыв оборона королек бери дне корзинки. Я неграмотный смела в который раз распространить бери немца глаза, ежели и ящик матери был недалече ото того места, идеже возлюбленный стоял. Меня беспричинно изо всех сил колотила дрожь, равно моя особа неграмотный сомневалась, что-то мама заметит, так симпатия возьми меня хоть малограмотный взглянула. Я весь минута чувствовала задом мнение сего немца; его лукавое, насмешливое подмигивание, в точности гвоздь, дырявило ми голову. Я, казалось, целую извечность ждала равным образом ждала удара, же удара безграмотный последовало.

Потом я поехали домой, разобрав кровный прилавок равным образом сложив экран равным образом козелки назад на двуколку. Я сняла куль со морды кобылы равным образом осторожно, взявшись посередь оглобель, повела ее прочь, до сей времени момент чувствуя затылком воззрение немца. Апельсин был спрятан во имущество передника, на первых порах обмотанный вот влажную газету с торговца рыбой, чтоб мамаша безвыгодный учуяла. Руки аз многогрешный держала во карманах, чтоб апельсинчик неумышленно малограмотный выпятился да неграмотный вызвал у нее подозрений. За всю обратную посторонись мы безграмотный проронила ни слова.


0.

Про бигарадия аз многогрешный безграмотный рассказала ни единой душе, выключая Поля, а ему лишь потому, в чем дело? некто внезапно заявился получай Наблюдательный Пункт равным образом застал меня на пора любования моим трофеем. Поль впервой на жизни увидал апельсин. Сначала принял его следовать мячик. Потом взял во руки, подержал, перекатывая изо ладони во ладонь, чуток ли неграмотный благоговейно, по образу личиной буква невидальщина вот поэтому и есть расправит волшебные плоскости равным образом улетит.

Мы разрезали ягода пополам, держа половинки надо двумя широкими листьями, чтоб безвыгодный пролить ни перлы драгоценного сока. Это был замечательный, тонкокожий апельсин, вместе с легкой кислинкой во глубинах своей сладости. Помню, вроде наш брат подлизывали по сию пору капельки сока, во вкусе выгрызали зубами копра от корки, на правах следом высасывали остатки, временно закачаешься рту неграмотный выходит трудно равным образом вязко. Поль крохотку неграмотный ухнул кожуру ниц от верхушки Наблюдательного Пункта, аз многогрешный к сроку его удержала.

— Дай мне, — сказала я.

— Зачем?

— Нужно кое про чего.

Когда возлюбленный ушел, ваш покорный слуга осуществила последнюю пакет своего замысла. Порубила перочинным ножиком двум половинки апельсинной кожуры нате мелкие кусочки. Пока резала, бил на ноздри аромат апельсинового масла, горький, будоражащий. Листья, которые ты да я использовали наместо тарелок, моя особа в свой черед порубила; душок через них шел слабый, однако равно они пригодятся, чтоб лузга подольше малограмотный высыхала. Потом автор сложила эту винегрет во муслиновый лоскут, уворованный с материнской кладовки, да туго-натуго увязала. После положила муслиновый мешочек не без; его пахучим содержимым во жестянку из-под табака равно сунула ее во карман.

Все, готово.

Из меня получился бы неслабый убийца. Все было тщательно спланировано, мелкие объедки преступления ликвидированы во считаные секунды. Я выкупалась на Луаре, дабы снести не без; себя малейшие остатки запаха — из рта, со щек, из рук; терла грубым речным песком ладони вплоть до красноты, накануне ссадин, вычищала подо ногтями концом заостренной палочки. Идя чрез левада по части дороге для дому, срывала пучки дикой мяты, терла около мышками, руки, коленки да шею, дай тебе пустой денсосигнация запаха погасить жарким ароматом свежих мятных листьев. И родительница ни плошки неграмотный почуяла, при случае ваш покорный слуга явилась домой. Она готовила тушеную рыбу с рыночных обрезков, объединение дому с кухни плыл непроницаемый букет розмарина, чеснока, помидоров да шипящего масла.

Отлично. Я тронула табачную жестянку во кармане. Очень хоть отлично.

Конечно, вернее бы сие был четверг. Ведь соответственно четвергам Кассис не без; Ренетт естественным путем ездили во Анже, во сей день-деньской им выдавались карманные деньги. Считалось, зачем впредь до карманных денег автор этих строк нонче никак не доросла — для что-то ми их тратить? — и так моя персона была уверена: стрела-змея ваш покорный слуга бы нашла нате что. К тому же, говорила ваш покорный слуга себе, в отлучке гарантии, ась? мои горизонтальная проекция сработает. Сначала потребно его испробовать.

Предварительно приоткрыв, ваш покорный слуга спрятала жестянку около печку во большущий комнате. Печка, конечно, была холодная, да трубы, соединявшие ее со теплой кухней, были достанет горячи в целях осуществления мои плана. Через серия минут содержание муслинового мешочка зачин точить колкий запах.

Мы уселись обедать.

Жаркое получилось отменное; малиновый овощ из помидорами, не без; чесноком равно травами, гашенный во белом вине, кусочки рыбы приветливо поблескивали середь жареного картофеля равно головок лука-шалота. Свежее мяско на те день было редкостью, хотя пикули наша сестра выращивали сами, да у матери было припрятано около полом на погребе три дюжины бутылок оливкового масла, а и сливки сорта белого вина. Я со жадностью накинулась для еду.

— Буаз, убери локти со стола! — Резко окрикнула меня мать, да автор заметила, вроде ее щупальцы привычным жестом самочки из себя тянутся ко виску, да мысленно улыбнулась. Сработало.

Мать сидела ближе всех для трубе.

Мы ели молча, равно вновь пару разок ее пальцы, крадучись, ползли вверх, соответственно щекам, для глазам, для вискам, во вкусе бы проверяя, сытно ли прилегает кожа. Кассис вместе с Рен не говоря ни слова уткнулись носами во тарелку. Воздух давил, дневная жара наливалась свинцом, равным образом у меня самой через жалости немножечко никак не заболела голова.

Внезапно мамка стремительно сказала:

— Пахнет апельсином. Кто принес апельсины на дом? — Голос пронзительный, разящий. — Ну, отвечайте?

Мы не проронив ни слова замотали головой.

Снова в таком случае но передвижение руки. Теперь мягче, щипанцы щупают, потирают кожу.

— Я знаю, моя особа чувствую, пахнет апельсином. Никто правильно на лачуга их безграмотный приносил?

Кассис вместе с Рен сидели опосля нас ото табачной жестянки, ко тому а их через нее отделяла равным образом кастрюля, источавшая живой благовоние первопричина да рыбы во масле. Поскольку материнские приступы были нам еще невыгодный во новость, брату вместе с сестрой пока что малограмотный пришло бы равно во голову, зачем душок апельсина существует нате самом деле, далеко не на материнском воображении. Я опять-таки улыбнулась, для оный единовременно незаметно, прикрывшись рукой.

— Буаз, хлеб, пожалуйста!

Я подала ей заработок на круглой корзиночке, возлюбленная взяла кусок, стала беспокоить его из первых рук получай красной клеенке, надавливая пальцами мякоть, кроша в соответствии с столу. Меня бы возлюбленная после такое несомненно нелицеприятно одернула.

— Буаз, десерт принеси, пожалуйста.

Я вышла ради стола вместе с насилу скрываемым чувством облегчения. От напряжения равно страха ажно подташнивало; автор этих строк корчила глупые рожи на начищенные по блеска днища сковородок. На десерт было приготовлено амброзия не без; фруктами равным образом материным печеньем, понятно, раскрошившимся; — красивое возлюбленная распродала, на на родине оставила неудавшееся. Я заметила, который матушка со подозрением осматривает привезенные нами из базара абрикосы, вертит предварительно глазами, аж обнюхивает, примерно какой-то с них может проявить себя замаскированным апельсином. Теперь лапка у нее отнюдь не отрывалась через виска, будто защищала шары через солнечного света. Взяла половинку печенья, раскрошила, оставила держи тарелке.

— Рен, посуду мыть! Я, пожалуй, пойду ко себе, прилягу. Кажется, опять-таки голову костоломить начинает.

Голос матери временно безграмотный дрожал, лишь ему и карточная игра в руки тик, лишь только слабое беспрестанное сдвиг цыпки в области щеке для виску выдавали ее недомогание.

— Рен, безграмотный плюнь и разотри задернуть занавески наглухо. И ставни. Буаз, чтоб тарелки разложить в качестве кого следует. Смотри невыгодный забудь.

Даже на этом состоянии симпатия пеклась касательно том, чтоб поддержать заведенный вместе с пол-оборота ею порядок. Чтоб тарелки были составлены согласно размеру равно цвету, каждая протерта мягкой салфеткой равно затем без закуски вытерта чистым, крахмальным чайным полотенцем. Чтоб синь порох никак не миновать неприбранным подсушиваться для кухонном столе; несчастный поблажки. Чайные полотенца ровными рядами вешались подсушиваться возьми веревке.

— Мои элита тарелки помой горячей водой, слышишь? — Это сказано сварливо; дались ей ее сливки тарелки. — Да далеко не позабудь вытереть, вместе с обоих сторон. И невыгодный смей изымать мои тарелки, доколе влажные, слышишь?

Я кивнула. Она повернулась, скривившись.

— Рен, проследи, по образу сделает.

Глаза горели странным лихорадочным блеском. Она взглянула держи часы, ее вот так фунт передернуло.

— И двери заприте. Ставни тоже. Наконец-то, кажется, симпатия собралась уходить. То да занятие оборачивалась, медлила, куда малограмотный желательно ей сохранять нас одних, предоставлять в распоряжение самим себе, своим маленьким тайнам. Бросила ми отрывисто, один раз неестественно, от затаенной тревогой:

— В общем, Буаз, безграмотный не волнуйся касательно тарелок, сие все. И ушла. Было слышно, в духе возлюбленная наливает воду на мойдодыр во ванной. Я задернула тяжелые шторы во великий комнате да синхронно склонилась, чтоб выбухать табачную жестянку. Потом вышла во переход да сказала громко, чтоб возлюбленная услыхала:

— Пойду на спальнях однако прикрою!

Начала автор со спальни матери. Я закрыла ставни, задернула занавески да скрепила посредь собой, после борзо оглянулась. Из ванной как прежде доносился плеск воды, было слышно, наравне матка чистит зубы. Быстро да яко жулик в нощи ступая, моя особа вынула ее подушку изо полосатой наволочки, по времени кончиком перочинного ножика проделала маленькую дырочку на шве равно пропихнула в середку муслиновый мешочек. Рукояткой ножа моя персона пропихнула его в духе позволено дальше, с целью дьявол невыгодный выпирал в поверхности. Потом из напропалую бьющимся сердцем всунула подушку во наволочку, разгладила морщины получай одеяле, чтоб безграмотный звать подозрений. Мать во всякое время подмечала такие вещи.

И успела равно как разок вовремя. Мы столкнулись из матерью на дверях, же она, примерно да взглянула бери меня со подозрением, малограмотный проронила ни слова. Вид у нее был рассеянный, взор блуждающий, ставни полуоткрыты, черные от сединой волосья распущены. От нее несло мылом, да во коридорном полумраке возлюбленная была похожа сверху госпожа Макбет — эту историю автор этих строк на днях подхватила на одном с журнальчиков Кассиса: так потрет шуршики союзник касательно дружку, так поднимет ко виску, гладит, словно бы баюкает, опять потрет побратим относительно дружку, якобы отнюдь не балат апельсина, а кровопролитие пристала для ним несмываемым пятном.

На секунда аз многогрешный застыла на нерешительности. Она показалась ми подобный постаревшей, экой уставшей. Уже равным образом у меня почин вместе с против воли трепетать во висках равно мелькнула мысль: который от ней будет, если бы моя персона не откладывая подойду да уткнусь головой ей во плечо? Глаза негаданность обожгло. Зачем, на какого хрена моя персона совершенно сие делаю? Но туточки автор вспомнила для Матерую, притаившуюся на мрачной глубине, ее дикий, ядовитый мнение равным образом насчет ту награду, ась? таится во ее чреве.

— Ну? — нечутко равным образом дубарь сказала мать. — Что выпучилась, что идиотка?

— Ничего. — Снова во глазах из чего можно заключить сухо. Даже головная нефралгия стала укатить круглым счетом а внезапно, на правах появилась. — Так просто.

Дверь закрылась, щелкнул замок. Я вернулась во большую комнату, идеже меня дожидались братушник вместе с сестрой. Про себя ваш покорный слуга усмехалась.


0.

— Психованная!

Это который раз Ренетт. Привычный клик беспомощности, нет-нет да и однако аргументы исчерпаны.

Нельзя сказать, с целью ми до второго пришествия пришлось ее уламывать; одно рукоделие — наклонность для помаде да кинозвездам, а касаясь доводов потенциал сестры завсегда были ограниченны.

— Сейчас-то вследствие этого нельзя? — наседала ваш покорнейший слуга бери нее. — Она проспит прежде середины завтрашнего дня. Вот сделаем постоянно в соответствии с хозяйству равным образом можем тихонько оставлять для всё-таки хорошо стороны. — Я красноречиво взглянула возьми Ренетт, давая понять, что-нибудь занятие из помадой доколь пока что безвыгодный закрыто. Всего двум недели прошло. Я безвыгодный забыла. Кассис со любопытством посматривал получи и распишись нас; автор этих строк была уверена, Ренетт ни болтовня ему никак не сказала.

— Она взбесится, в отдельных случаях узнает, — медлительно проговорил Кассис.

Я дернула плечом:

— Откуда? Скажем, аюшки? во цех ходили лешье мясо искать. Очень может быть, в чем дело? для нашему возвращению симпатия до сей времени равно неграмотный поднимется.

Кассис огорошенно молчал. Ренетт бросила сверху него взгляд, умоляющий, тревожный; сказала, сверху этот единовременно еще потише:

— Ладно, Кассис… Она знает. Она выведала про… — Голос ее сорвался. — Пришлось ей кой-что рассказать, — закончила сеструшка не без; виноватым видом.

— А, иди ко черту оно что!

Кассис в момент задержал держи ми взгляд, равным образом ми показалось, предлогом во данный мгновение как бы средь нами меняется. В его взгляде мелькнуло как бы аналогично восхищению. Он пожал плечами: Да пусть, какая разница] — а созерцание постоянно но был настороженный, встревоженный.

— Я безграмотный виновата, — сказала Ренетт.

— Понятно. Это симпатия — хитрюга. Верно, хитрюга? — невнимательно бросил Кассис. — Рано сиречь время упущено целое в одинаковой степени бы пронюхала. — Это была наивысшая похвала, равно пару месяцев отдавать у меня бы с таких слов насморк потекли, так безотлагательно мы смотрела получи брата малограмотный моргнув.

— Вдобавок, — продолжал Кассис тем но тоном, — коли ей рассказать, симпатия матери безвыгодный протрепется.

Мне было общей сложности девять, ваш покорнейший слуга была смышленая безграмотный по части годам, только совершенно но уже полно мала да обиделась бери кое-как брошенное оскорбление.

— Я никак не трепло,  — Кассис повел плечами.

— Мне что? Поезжай для здоровье, всего лишь отдавать после себя будешь сама, — припечатал спирт равнодушно. — С что такое? сие нам вслед тебя платить? На велосипеде довезу. А засим — в качестве кого знаешь. Остальное твоя забота. Идет?

Это был вызов. Это было написано у него держи лице. Кассис улыбался презрительно, безвыгодный чрезмерно добродушной улыбочкой старшего брата, тот или иной добро расчлениться от сестренкой последней шоколадкой, да может равным образом беспричинно классно спичкой обжечь ей руку, почто ихор темными пятнами запечется подина кожей.

— Но фактически у нее слыхом не слыхивать карманных денег, — сумрачно сказала Ренетт. — Зачем ей о ту пору не без; нами…

Кассис дельно махнул, в духе отрезал: сказал — равно постоянно тут. И скрестив получай прыщики руки, из праздник а улыбочкой ждал, сколько моя особа скажу.

— Ну да прекрасно, — отозвалась я, стараясь содержаться что допускается невозмутимей. — Договорились.

— Отлично, — кивнул брат. — Раз так, грядущее едем.


0.

Тут наша сестра засуетились в соответствии с хозяйству. Из колодца натаскали ведрами воду во кухню в целях готовки равным образом мытья посуды. Горячей воды у нас малограмотный было — никакого водопровода вообще, только лишь послушливый донка у колодца, на нескольких ярдах через двери во кухню. Электричество никак не спешило во Ле-Лавёз, равно в некоторых случаях баллонный голубое топливо стал редкостью, ты да я готовили пищу для валежный плите. Очаг был у нас вот дворе, огромный, старомодный, растапливаемый углем, равным образом сам, во вкусе сахарная голова, — конусом. Прямо недалеко вместе с колодцем. Если требовалась вода, наша сестра брали ее оттуда, безраздельно качал насос, другой породы держал ведро. Колодец прикрывался деревянной крышкой, которая от давних пор, уже по мой появления нате свет, держи любой быль запиралась висячим замком. Втихую ото матери автор плескались по-под насосом, ныряли около холодную струю. У матери возьми виду приходилось обращаться корытами вместе с водой, нагретой на медных тазах для печке, равным образом шершавым темным дегтярным мылом, скоблившим кожу, правильно пемза, да оставлявшим держи поверхности воды серую пену.

В в таком случае воскресенье да мы от тобой знали, в чем дело? источник давно вечера не без; постели безвыгодный поднимется. Слышали, в духе симпатия стонет ночью, ворочается не без; боку держи край сверху старой кровати, получай которой заранее вместе с ней спал отец; ведь снег получи и распишись голову встанет, начнет прогуливаться из стороны в другую за комнате, на духоте открывает окно, глаза распахиваются из громким стуком, круглым счетом который настил дрожит. Я протяжно лежу далеко не смыкая глаз, слушаю, во вкусе возлюбленная ходит наверху, топает ногами, вздыхает равным образом бормочет нечто насчет себя прерывистым шепотом. Около полуночи ваш покорный слуга засыпаю, а приближенно путем миг просыпаюсь равно вновь слышу: стрефил отнюдь не спит.

Сейчас меня поражает мое бездушие, так позднее ничего, вдобавок затаенной радости, моя особа безграмотный испытывала. Ни малейшего раскаяния во своем поступке, ни малейшей жалости ко ее страданиям. Тогда ваш покорнейший слуга сего никак не понимала, автор равно представления безграмотный имела, какой-никакой мукой может завернуться бессонница. Казалось без труда невероятным, чтоб ухороненный на подушку крохотный мешочек был в состоянии поделаться источником неимоверных страданий. Чем значительнее возлюбленная вертелась равным образом маялась получай подушке, тем, подобает быть, сильней с лихорадочно-потного тепла шеи становился запах. Чем сильней запах, тем нестерпимей нарастало предчувствие. Она говорила себе: вона сейчас, моя особа безошибочно знаю, начнет недомогать голова. Почему-то намерения когда-когда иногда нестерпимей, мучительней, нежели хозяйка боль. Оно, непреходящей складкой врезавшись во лоб, металось во мозгу, в точности пасюк во западне, гоня сон. Нюхом матка точно угадывала апельсиновое присутствие, подле этом понимая, ась? такого оказываться безграмотный может — Господи, откуда родом на этом месте начать апельсинам? — а апельсинный запах, горьковатый, старчески пожухлый, источала каждая пыль во ее комнате.

Она поднялась во три часа равно зажгла лампу, с намерением содеять регистрация во альбоме. Знать об этом автор этих строк никоим образом неграмотный могла — источник сроду безвыгодный помечала дат, равно всё-таки но автор этих строк поняла.

«Нынче худо, равно как никогда», — пишет она. Мелкий почерк, колонночка лилово-чернильных муравьев расползлась по части странице.

Лежу во постели равно думаю, удастся ли не насчет частностей уснуть. Хуже сего околесица безграмотный может быть. Лучше б ополоуметь, чтоб нисколько невыгодный чувствовать.

И в дальнейшем ниже, по-под рецептом картофельного лодка вместе с ванилью, возлюбленная пишет:

Меня рассекло пополам, на правах те часы. Чего невыгодный взбредет на голову на три часа ночи.

Потом возлюбленная встала, с целью приобрести таблетки морфина. Она хранила их во шкафчике на ванной, подле не без; бритвенным прибором мои убитого отца. Я слышала, вроде открылась дверь, на правах усталым скрипом отдавались натертые доски по-под ее влажной с пота ногой. Стук бутылочки да бряцанье чашки в рассуждении кувшин, в отдельных случаях возлюбленная наливала во нее воду. Шестичасовая сон бежит ото глаз полностью могла стоить на конце концов причиной ее головных болей. Как бы ведь ни было, от случая к случаю моя особа проснулась утром, стрефил спала как бы убитая.

Ренетт вместе с Кассисом единаче невыгодный проснулись. Свет, сочившийся из-под тяжелой шторы, был зеленоватый, бледный. Должно быть, число утра; часов у нас во спальне безграмотный было. Я села на кровати, нащупала во полумраке одежду, души оделась. Каждый переулок маленькой комнаты был ми любо-дорого знаком. Прислушиваясь для дыханию Кассиса равным образом Рен — Кассис дышал чаще, из легким присвистом, — ваш покорный слуга тихо-тихо прошла мимо их кроватей. До того вроде они проснутся, ми полагается появиться вовремя учинить уйму дел.

У двери на спальню матери автор прислушалась. Тихо.

Я знала, в чем дело? возлюбленная приняла близкие таблетки, равным образом потребно думать, спит крепко, хотя осмеливаться ми далеко не хотелось. Очень осторожный ваш покорный слуга повернула дверную ручку. Доска у меня около ногой выстрелила в духе с пушки. Я замерла сверху ходу, вслушиваясь во дуновение матери, малограмотный сбился ли ритм. Дыхание ровное. Я толкнула дверь. Одна ставенка приоткрыта, равно во комнате светло. Мать лежала наперекор кровати. Ночью она, мечась, сбросила от себя покрывало, одна кутуз валялась в полу. Поверх следующий лежала ее отброшенная в сторону рука, один во неловкой позе притулилась у края подушки, копна свесились до самого пола. Без особого удивления пишущий эти строки обнаружила, аюшки? возлюбленная лежит как бы единожды получай пирушка подушке, несравнимо ваш покорный слуга упрятала муслиновый мешочек. Я присела получи корточки. Мать дышала глубоко, медленно. Под посиневшими веками вот так штука блуждали зрачки. Осторожно моя особа подползла пальцами для ее подушке.

Это оказалось просто. Пальцы нащупали узелок на самом центре, повели его отдавать ко дырке во наволочке. Нащупав мешочек, ваш покорнейший слуга ногтями подтянула его ко себя равным образом к концу благословенно выкатила с укрытия напрямик на ладонь. Мать никак не шевельнулась. Только иллюминаторы пульсировали да подергивались подина потемневшими веками, на правах так сказать знай себе следили вслед чем-то ярким, ускользающим. Рот был полуоткрыт, слюнный печать ниточкой протянулся до щеке ниц ко матрасу. Что-то подтолкнуло меня угостить мешочек для самым ее ноздрям, заранее помяв, чтоб превыше пахло, да симпатия опечаленно застонала вот сне, единица метнулась прочь, брови сдвинулись. Я снова-здорово сунула мешочек ко себя на карман.

Потом предстояло произвести основное. Я на закуску оглянулась бери мать, во вкусе нате опасное, притворившееся спящим дикое животное. И подошла ко каминной полке. Там стояли часы. Тяжелые, не без; круглым циферблатом на стеклянном футляре вместе с позолотой. Они окончательно невыгодный вязались не без; маленькой черной каминной решеткой, были через силу вычурны на материнской спальни, однако родительница унаследовала их ото своей матери равным образом архи ими дорожила. Приподняв выпуклый неподвижный купол, автор с величайшими предосторожностями перевела стрелки назад. На пяток часов. Шесть. После аюшки? сызнова накрыла.

Все, зачем стояло бери полке, — фотографию отца на рамочке, до этот поры одну женскую, к тому идет бабушкину, глиняную вазу не без; засохшими цветами, блюдечко из тремя заколками чтобы щетина равным образом одним засахаренным миндальным орехом, оставшимся задним числом крещения Кассиса, — автор методично преобразовала. Фотографии повернула ко стенке, вазу поставила для пол, вынула заколки с блюдечка, опустила на ширма брошенного материнского фартука. Затем подобрала ее одежду да разложила по части комнате во художественном беспорядке. Одно башмак примостила возьми кромка лампового абажура, другое положила получи и распишись подоконник. Платье прилежно повесила в вешалка после дверь, а чехол распластала в области полу, на правах скатерку получай пикнике. Под финал моя особа открыла ее костюм равным образом распахнула дверцу настолько, чтоб закачаешься внутреннем зеркале отразилась мебель равным образом она, лежащая для кровати. Чтоб, нет-нет да и проснется, сие моментально равно увидала.

На самом деле никакого злого умысла у меня на голове безвыгодный было. Я неграмотный собиралась ей вредить, не мудрствуя лукаво хотела опрокинуть ее со толку, пущай решит, как построенный ей путь был держи самом деле равным образом аюшки? симпатия на беспамятстве передвигала вещи, раскладывала одежду, переводила стрелки получи и распишись часах. Еще родимый рассказывал, что, бывает, возлюбленная сделает что-то, а впоследствии малограмотный помнит, сколько делала, равным образом в чем дело? с дикой боли да смятения у нее плыло во глазах, далеко не говоря ранее насчет голову. Внезапно ей чудилось, примерно клепсидра во кухне разрезаны пополам, одна половинка шель-шевель видна, а вторая да ни держи лепту исчезла, да за нее пустота, токмо голая стена; либо предисловий диоксибутановый шлюмка непосредственно в соответствии с себя оказывался безграмотный там, идеже стоял, передвигался объединение другую сторону с тарелки. Или внезапно у человеческого лица — моего, не ведь — не то отца, или — или Рафаэля изо кафеюшка — стиралась супружник черт, во вкусе позже только жуткой операции, тож симпатия читает, а супружник страниц с поваренной книги нахраписто исчезает равным образом оставшиеся буквы пляшут пизда глазами равно сносно не дозволяется разобрать.

Правда, в то время об всех сих подробностях моя особа равно убеждения невыгодный имела. Многое узнала лишь только изо того альбома, с ее каракулей, кое-кто болтология были нацарапаны лже- на лихорадке, дословно получи грани отчаяния, — «Чего никак не взбредет во голову во три часа ночи», — часть казались казенными, небось медицинского заключения, определяющего симптомы от холодной пытливостью аналитика: «Меня, как бы те часы, рассекло пополам».


00.

Я вышла с дома, когда-когда Рен не без; Кассисом до этого времени спали, рассчитывая, что-то у меня приближённо полчаса, чтоб обернуться, временно они безграмотный проснутся. Оглядела небо: оно было ясное, зеленоватое, со светло-желтой полосой у горизонта. Уже, должен быть, минут цифра во вкусе рассвело. Надо спешить.

Я взяла изо кухни ведро, надела сабо, поджидавшие сверху коврике у двери, равно со всех ног помчалась для реке. Срезала стезя после заднее раздолье Уриа, идеже семечки воздели приманка бархатистые, единаче деньги головы для небу. Я бежала пригнувшись, невидимая во листве, бадья в таком случае равно деяние доска объединение ногам. Не как бабка прошептала равным образом пяти минут, как бы моя особа была поуже у Стоячих Камней.

В пятерка утра Луара, подернутая дымкой, безмятежна равно великолепна. Вода во сии час просто-напросто чудо, прохладная да загадочно-бледная, песчаные берега встают по-над рекой, верно забытые континенты. Вода пахнет ночью, а бери поверхности ведь тут, так вслед за тем искры нового дня играют слюденистыми отблесками. Сняв обувь да платье, автор критическим взглядом окинула воду. Она казалась целиком неподвижной. Последний с Стоячих Камней, Сокровищный, находился, наверное, футах на тридцати с берега; плоскость воды у его основы казалась мнительно гладкой, как бы шелк, а сие означало, сколько лещадь ней бурлит сильное течение. «Там дозволяется утонуть, — одновременно пронеслось на мыслях, — равно ноль без палочки ажно неграмотный узнает, идеже меня искать».

Но выбора безграмотный было. Кассис бросил ми вызов. Я должна поквитаться после себя сама. А таково по образу своих карманных денег у меня нет, осуществимость только лишь одна: заполнить кошельком, припрятанным на Сундуке Сокровищ. Конечно, поглощать вероятность, зачем Кассис вынул оттедова кошелек. Если так, придется удаться бери рискованность да затянуть деньжата у матери. Но сего невыгодный желательно бы. Не потому, аюшки? грабить плохо, а с подачи потрясающей памяти матери держи цифры. Она помнила, как много у нее денег, по последнего сантима, да значит, мое грабёж незамеченным малограмотный пройдет.

Нет. Только Сундук Сокровищ.

С тех пор что у Кассиса со Ренетт закончились занятия, возьми реку они по временам наведывались. У них были приманка богатства — взрослые, — своя тайная радость. В кошельке оставалось лишь ряд монеток, отнюдь не в большинстве случаев туман франков. Я рассчитывала в инерция Кассиса равно нате его уверенность, что, вдобавок него, ни одна живая глава безграмотный сможет достичь впредь до коробки, привязанной ко дальнему столбу. Потому была убеждена, в чем дело? монеты как прежде там.

Осторожно моя персона сползла за берегу лично во воду. Она была холодная, речным илом обволокло грабки ног. Я брела вперед, временно влага неграмотный дошла вплоть до пояса. И тут, почувствовав течение, отчетливо дернулась, что псина для поводу. Господи, оно поуже катило в всю мощь! Вытянула руку, уперлась во первоначальный столб, оттолкнулась с него во сторону течения, сделала до этих пор шаг. Я знала, почто напрямую впереди — яма, так место, со которого этот, снова пустячный закраина Луары обрывается бог весть куда на тартарары. Когда Кассис отправлялся во похожий заплыв, во этом месте дьявол все время притворялся, примерно тонет, всплывал животом наверх получи и распишись индикатриса мутной воды, бил руками, орал, отплевываясь бурой луарской водой. Вечно он, пусть бы придуривался неоднократно, сбивал Рен вместе с панталыку, симпатия всякий раз, кое-как дьявол погружался не без; головой почти воду, во ужасе визжала.

У меня сверху подобные трюки времени безграмотный было. Носком мы нащупала во воде обрыв. Вот он. Я со всей силы оттолкнулась с дна, целясь по-другому течения, так, воеже очутиться по правую руку с Стоячих Камней. Вода бери поверхности была теплей равным образом изм никак не такое быстрое. Я твердо поплыла чуточку объединение дуге с первого Стоячего Камня ко второму. Между ними, протянувшимися неровным строем через берега, на ружейный было, должен быть, отнюдь не побольше дюжины футов. Можно с каждого столба одним сильным срыву осилить пятеро футов, держась чуточку насупротив течения, так, так чтобы оно подтаскивало меня ко очередному столбу, по образу однова от случая к случаю миг свершать первоочередной рывок. Точно мелкая лодчонка наперекор ветра, мы черепашьим ходом пробивалась ко Сокровищному Камню, не без; каждым гребком чувствуя, как бы усиливается течение. Я задыхалась через холода. Вот мы ранее у четвертого столба, остался свежий бросок ко заветной цели. Течением меня швырнуло вслед Сокровищный Камень, да нате момент меня обуял внезапный, ледяной ужас, оттого аюшки? течение, скручивая циркули да руки, поуже тащило меня получи и распишись самую середину реки. Тяжело дыша, на панике чуток далеко не ревя, автор умудрилась как-никак выработать бросок для камню равным образом ухватилась ради цепь, привязывавшую Сундук Сокровищ ко столбу. Она была паршиво скользкая для ощупь, все на буром иле да водорослях, однако из ее через автор подтянулась для столбу.

На пора прильнув для нему, автор этих строк замерла, чтоб отдышаться. Потом, капитально упершись задом во столб, стала вытягивать Сундук Сокровищ получай грань с его илистой норы. Это было нелегко. Сама дом была малограмотный особенно тяжелая, так нераздельно от чередой равно брезентом оказалась всецело неподъемной. Теперь, все дрожа, выстукивая зубами ото холода, мы сражалась не без; цепью. Наконец черт знает что поддалось. Отчаянно суча во воде ногами, чтоб отнюдь не отколоться ото столба, аз многогрешный тянула для себя коробку. Тут меня вот другой в один из дней крохотку никак не захлестнула паника, эпизодически тяжелый, ослизлый парусина обволок ми ноги, равным образом автор ахнуть безвыгодный успеешь заработала пальцами, расслабляя веревку, привязанную для коробке. На момент ми на ужасе показалось, почто скованными холодом пальцами ми ни вслед почто малограмотный сокрыть жестянку. Но смотри песенка спета сдвинулась, да на Сундук Сокровищ хлынула вода. Фу ты, черт! Но постоянно а среди оказался кошелек, старый, коричнево-серый кожаный кошелек, изведенный матерью ради сломанного замочка. Ухватив кошелек, ваш покорнейший слуга с целью сохранности зажала его во зубах, позднее последним усилием туго завернула крышку, выпустила изо рук Сундук, равным образом тяжестью узы его снова-здорово увело ко дну. Брезент, понятно, сгинул, оставшиеся богатства безусловно подмокли, да шиш никак не поделаешь. Придется Кассису отыскивать помещение посуше в целях своих сигарет. Главное — мы раздобыла деньги, остальное еще неважно.

Я поплыла назад для берегу; неграмотный доплыв перед последних двух столбов, повернула, да двум сотни ярдов ход пахнуло меня во сторону тракт получай Анже, предварительно нежели посчастливилось вылезть с потока, который, стойком как бы рвавшаяся со привязи бурая собака, кидался на закоченевшие ноги, обвивая их безошибочно цепью. Вся бизнес длилась, наверное, минут десять.

Я уговорила себя каплю передохнуть, подставила ланиты первым теплым солнечным лучам, подсушила налипшую для кожу свинство Луары. Меня трясло через холода да ликования. Пересчитала деньга во кошельке: их оказалось весь достанет возьми вексель на лента равно шаркало сквоша. Отлично. Потом моя персона пошла повдоль берега сравнительно от чем течения, туда, идеже оставила одежду. Надела старую юбку, красную мужскую майку, превращенную во сарафанчик, сабо. Бегло осмотрела приманка рыболовные сети, выкинула кое-какую мелочь, малость оставила пользу кого наживки. В бредне на раков обнаружилась нечаянная веселье во виде маленькой щучки — малограмотный Матерой, понятно, — ее автор швырнула на ведро, захваченное с дома. Остальной прибыль — связку угрей изо илистого мелководья у длинной песчаной отмели, крупную уклейку изо одной с своих сетей получай всё-таки случаи — в свою очередь покидала на ведро. Это довольно мое алиби, разве Кассис да Рен для тому времени, наравне моя особа вернусь, сейчас проснутся. Затем круглым счетом но незаметно, на правах явилась сюда, возвратилась полями домой.

Я по-видимому рассчитала, прихватив рыбу. Когда подходила ко дому, Кассис мылся перед насосом, а Ренетт, ранее нагрев на тазу воды, щекотливо терла щечки мягкой намыленной тряпочкой. Сначала они от любопытством уставились держи меня, а смотри лик Кассиса приняло привычное насмешливо-презрительное выражение.

— Что, совершенно никак не угомонишься? — Он тряхнул мокрой головой на сторону ведра не без; рыбой. — И вроде ныне улов?

— Так, кое-что, — бросила мы небрежно. Кошелек лежал на кармане сарафана, и, чувствуя, по образу спирт приятственно оттягивает карман, моя персона органически ликовала. — Щучка. Небольшая, правда, — добавила я.

— Мелочь — сие что, дух — Матерую тебе далеко не поймать, — со шутейно сказал Кассис. — А, допустим, поймаешь, аюшки? готовить не без; ней станешь? Ее, такую старую, пусть даже лакомиться ни одна душа безвыгодный сможет. Горечь одна, равным образом костей далеко не оберешься.

— Все в равной степени поймаю, — сказала автор упрямо. — Ишь ты! — воскликнул Кассис презрительно. — И что? Загадаешь желание? Запросишь у щуки леодр франков да фаланстер бери левом берегу? Я молчаливо мотнула головой.

— Я бы попросила, чтоб останавливаться кинозвездой! — сказала Рен, вытирая харя полотенцем. — Голливуд увидеть, равно огни, равно аллея Заходящего солнца, чтоб ездить во лимузине равно чтоб было максимум платьев!

Кассис метнул во нее испепеляющий взгляд, сие меня чрезвычайно развеселило. Потом заново повернулся ко ми да спросил из прежде ужаса наглой усмешкой:

— А ты, Буаз? Ты-то который у нее выпросишь? Меха? Машины? Виллу на Жуан-ле-Пэне?

Я паки мотнула головой, отрезав:

— Поймаю, вслед за тем как пишущий эти строки погляжу будет. Но поймаю точно. Вот увидите.

Минуту Кассис наблюдательно смотрел получи и распишись меня, смешинка сползла у него со губ.

Потом свысока фыркнул да продолжил свое омовение.

— Ну твоя милость равно штучка, Буаз, — сказал он. — Ну равно штучка!

И шелковица автор поскорей побежали, временно малограмотный проснулась мать, довыполнять хозяйственные дела.


01.

Работы возьми ферме ввек невпроворот. Наносить воды со колонки, расстановить во металлических ведрах у стены перед навесом крыши, чтоб безвыгодный нагрелась солнцем. Подоить коз, поймать дойник кисеей равно выставить на сыроварню. Потом прогнать не без; глаз долой коз пастись, следить, чтоб неграмотный накинулись получи и распишись пикули на огороде. Дать питание курам равно уткам. Обобрать созревшую следовать день клубнику. Растопить плиту, так например автор равно была уверена, ась? матери настоящее вероятно не ли придется счета готовить. Отвести нашу кобылу Бекассин получи и распишись полянка да добавить свежей воды на корыта. При том, который крутились я со страшной скоростью, сие заняло у нас под двушник часа, равным образом ко тому моменту, когда-никогда пишущий сии строки покончили вместе с делами, жара поуже стояла нестерпимая, ночная влажность сделано без остатка выпарилась изо пропекшейся поместья для дорожках, получи и распишись траве подсохла роса. Пора было ехать.

Ни Ренетт, ни Кассис по отношению деньгах малограмотный заикнулись. С экой стати? Кассис тогда следовательно сказал, чтоб автор платила сама, уверенный, что-нибудь сие невозможно. Рен в одно красота время чудеса в решете в меня посматривала, если автор добирали со грядки последнюю клубнику, наверное, ее сбивала не без; толку моя самоуверенность, равно симпатия хихикала, переглядываясь от Кассисом. Я заметила, почто во в таком случае утро сеструшка вырядилась а именно особенно — школьная годе на складку, червонный фуфайка со коротким рукавом, гольфы, туфельки; вихры завернула великий писатель земли русской сосиской нате затылке, заколола шпильками. И тянуло через нее чем-то незнакомым, приторно-рассыпчатым, смесью фиалок вместе с зефиром, уста покрывал напластование помады. Видно, с годами у нее свидание, подумала я. С мальчишкой, наверное. С кем-то с школы. Она откровенно была оживлена сильней обычного, плут ягоды не без; грациозной поспешностью кролика, поглощающего фураж на обществе куниц. Продвигаясь среди грядками клубники, ваш покорный слуга услышала, наравне симпатия шепнула отчего-то Кассису, дальше засмеялась, тоненько, нервно.

Меня кольнуло. Уж отнюдь не собираются ли они ото меня сбежать? Я вынудила Рен брать меня не без; ними, да ой ли ли они пойдут для попятную. Но тогда они убеждены, сколько денег у меня нет. И значит, позволяется удаться на кинолента минус меня, покинуть меня кемарить где-нибудь у фонтана нате рыночной площади либо — либо отрядить куда-то, выдумав какое-нибудь поручение, а самим закатиться получи навстречу со своими приятелями. Я ненастно обмозговывала ситуацию. Пусть они этак думают. Так уверены на себе, сколько упустили с вида простейшее приговор проблемы. Рен ни после сколько бы далеко не пустилась водой за Луаре ко Сокровищному Камню. Кассис все еще считал меня козявкой, чрезвычайно благоговеющей хуй обожаемым старшим братцем, чтоб минуя его позволения решиться получи и распишись что-нибудь этакое. Временами спирт поглядывал получи меня равным образом довольно, со насмешливыми искорками на глазах ухмылялся.

В восемь я отправились на Анже, моя персона примостилась возьми заднем колесе огромного равно нескладного велосипеда Кассиса, как лев вклинившись ногами пониже руля. У Рен двухколесная машина был в меньшей степени да изящней, со высоким рулем да кожаным седлом. На руле висела корзинка, на которую симпатия уложила бутыль кофий вместе с цикорием да три одинаковых свертка вместе с бутербродами. Чтоб поддержать прическу, монахиня повязала голову белым шарфом, да его и концы в воду вились по мнению ветру в эпоха езды. Три-четыре раза до пути автор останавливались, пили мокко изо бутыли на корзинке Рен, ощупывали шины, подкреплялись бутербродами от сыром награду завтрака. И видишь подъехали для окраине Анже, миновали college — в настоящее время задраенный получи каникулы, вместе с парой немецких ефрейтор получай часах у ворот, — да двинулись по части улицам, окаймленным беленькими домиками, для центру.

Киношка «Palais-Doré» располагалась для центральной площади, один шаг ото того места, идеже бывал рынок. Площадь во порядочно рядов была окружена магазинчиками, многие утром еще открывались, да какой-то душа вышел вместе с ведром воды стирать щеткой тротуар.

Мы завели велосипеды на улица посреди парикмахерской равно скоромный лавкой вместе с герметически закрытыми ставнями. Проулок был чрезвычайно тонкий интересах прохода равно цельный завален камнями да мусором; пожалуй, когда отбросить велосипеды здесь, ни одна душа бери них далеко не позарится. Женщина возьми terrasse у дансинг улыбнулась нам равно поздоровалась; в дальнейшем собралось уж порядочно воскресных посетителей, пили кофеек не без; цикорием, ели круассаны или — или крутые яйца. Проехал мимо возьми велосипеде, имеет принципиальное значение сигналя, мальчишка-посыльный. В газетном киоске у церкви продавали информационные сводки. Кассис огляделся да направился для киоску. Я видела, наравне возлюбленный протянул кое-что продавцу равным образом оный сунул Кассису сверток, какой братуха словно по мановению волшебной палочки заткнул вслед пояс.

— Это что? — со любопытством спросила я. Кассис нашел середка на половину жест. Он был откровенно горд собой, беспричинно горд, почто был способным себя дозволить огрызнуться безвыгодный сразу, позлить меня. На момент вытянув закуток свернутой пачки равно тогда но упрятав ее снова, некто заговорщическим себе под нос сказал:

— Комиксы! Истории вместе с продолжением, — равно важнецки подмигнул Рен. — Журнал ради американское кино!

Рен взвизгнула с радости, потянулась ко нему:

— Дай мне! Покажи!

Кассис вспыльчиво замотал головой.

— Т-с-сс! Ты что! — Снова понизив голос, поуже только-только слышно шепнул: — Это некто ми за знакомству. Черный рынок. Под прилавком с целью меня держал.

Ренетт во восхищении уставилась получи брата. Меня а сие отдельно невыгодный впечатлило. Может, потому, который до этих пор безвыгодный усердствовать понимала, какая сие редкость. Может, потому, что-нибудь двинувшиеся во подъём мовра протеста побуждали из презрением взглядывать получай все, нежели кичился выше- брат. Я повела плечами, демонстрируя свое безразличие, хоть бы ми равно было любопытно, вместе с что бы газетному торговцу готовить Кассису такие подарки. Но подумав, ваш покорнейший слуга решила, что, наверно, братуха прямо хвастает. Ну равно набрать в морда воды моя персона никак не стала.

— Если б автор этих строк завела своя рука не без; черным рынком, — сказала я, скорчив презрительную мину, — стрела-змея будьте уверены, разжилась бы чем-нибудь поинтересней, нежели старые газетки.

Кассис был неприкрыто уязвлен.

— Что ми надо, ведь равным образом достаю, — словно по мановению волшебной палочки парировал он. — Комиксы, курево, книжки, сущий кофе, шоколад. — И насмешливо, из издевкой добавил: — Ты аж денег возьми купон во лента надыбать невыгодный можешь!

— Это я-то далеко не могу?

Улыбнувшись закачаешься целый рот, ваш покорный слуга вынула кошелек с кармана передника. Слегка потрясла им, чтоб Кассис услышал, в духе звенят монетки. От изумления некто опешил. Он узнал кошелек.

— Ах твоя милость ворюга! — вырвалось у него наконец. — Вот дрянь, мошенница поганая!

Я взглянула держи него, однако смолчала.

— Откуда это?

— Поплыла равно достала, — от вызовом ответила я. — И никакая мы безвыгодный воровка. Сокровище наше общее.

Но Кассис меня неграмотный слушал.

— Вот дрянь, вона воровка, — повторял он. Видно, его задело, сколько малограмотный симпатия единовластно может умудриться да вещь достать.

— Чем автор невыгодно отличается от тебя не без; твоим черным рынком? — флегматически сказала я. — Разве сие отнюдь не одно равно в таком случае же? — Я сделала паузу, чтоб предоставить ему по образу нужно переварить. — Ты без затей злишься, аюшки? мы сумела тебя переплюнуть.

Кассис ошалело смотрел для меня.

— При нежели в этом месте это? — проговорил симпатия наконец.

Я продолжала не без; вызовом вкруг себя взирать очами сверху него. Кассиса во всякое время было не мудрствуя лукаво расколоть. Как следом да его сына. Ни тот, ни иной больше всего пачкать отнюдь не умели. Раскрасневшись, Кассис еще перешел получай крик, позабыв ради всю конспирацию:

— Да моя особа все, что-нибудь хочешь, могу достать, — злобно шипел он. — Настоящие удочки к твоей дурацкой щуки, жвачку, туфли, шелковые чулки, ажно шелковые трусики, разве хочешь!

Я крикливо расхохоталась. В наших условиях равно близ нашем воспитании само касание насчёт шелковых трусиках было полной нелепостью. В ярости Кассис схватил меня из-за плечи, тряхнул.

— Прекрати без дальних разговоров же! — В исступлении звук его срывался. — У меня связи! Есть люд всякие. Я могу сыт по части горло все, ни капельки все!

Видите, в качестве кого подумаешь оказалось освободить его с себя. В чем-то Кассис был избалован, через силу окрылен славой всемогущего старшего брата, мужской элемент на доме, первого, который стал подвигаться во школу, самого большого, самого высокого, самого умного. Отдельные приступы сумасбродства — драпак на лес, удальство сверху берегах Луары, мелкое мазурничество из рыночных прилавков равным образом с лавок во Анже — вырывались у него инстинктивно равным образом пусть даже порядком истерично. Никакого особого куража самоуправно симпатия рядом этом неграмотный испытывал. Похоже, без труда хотел в некоторой степени снаушничать нам не без; сестрой иначе самому себе.

Я безусловно наступила брату держи больную мозоль. Он что-то около зло впился пальцами ми на плечи, зачем на нижеприведённый день сие грозило появлением бери коже крупных, на правах спелые ежевичины, пятен, так автор этих строк равным образом виду безвыгодный подала, сколько ми больно. Наоборот, смотрела сверху него безвыгодный мигая, стараясь переглядеть.

— У нас от Рен поглощать друзья, — сказал он, сейчас отнюдь не этак крикливо равным образом примерно взяв себя во руки, только так же впиваясь пальцами ми на плечи. — Могущественные друзья! Откуда, твоя милость думаешь, у нее взялась сия помада? Или духи? Или та хреновина, которой симпатия любой однова мажет моська на пороге сном? Как твоя милость думаешь, отколь весь это? И каким образом, твоя милость думаешь, сие нам достается?

Тут некто отпустил меня, только на его глазах, вопреки в ухарство, ваш покорный слуга увидела смятение. И поняла, который дьявол ошалел через страха.


02.

Фильма мы только что-нибудь не безграмотный помню. Это был «Circonstances Atténuantes» [45] вместе с Арлетти равным образом Мишелем Симоном, архаический фильм, тот или другой Кассис от Рен сейчас видели. Рен, вот всяком случае, сие невыгодный огорчило; она, далеко не отрываясь, зачарованно пялилась бери экран. Мне буква предание показалась надуманной, чрезмерно далекой ото моей жизни. К тому но мои мысли были заняты решительно другим. Дважды пенка во проекторе обрывалась; нет слов следующий раз в год по обещанию во зале зажгли свет, да аудитория разгневанно зашумели. Растерянного вида лицо во смокинге призвал для тишине. Группа немцев, сидевших во углу, взгромоздив лапти для спинки передних сидений, принялась шаг за шаг ударять на ладоши. Вдруг Рен, систематически вышедшая с своего транса да еще начавшая возмущенно высказываться по поводу обрыва фильма, лихорадочно вскрикнула:

— Кассис! — Она потянулась чрез меня для брату, равным образом мы почувствовала сладковатый ненатуральный запах, исходивший с ее волос. — Кассис, спирт здесь!

— Тс-с-с! — бешено зашипел Кассис. — Не оборачивайся.

Некоторое момент Рен вместе с Кассисом сидели, уставившись из первых рук пред собой, вместе с застывшими, во вкусе у манекенов, физиономиями. Потом брательничек краешком рта, что иногда на церкви, изрек:

— Кто?

Ренетт кой-как приметно скосила иллюминаторы на угол, идеже сидели немцы.

— Там, сзади, — ответила возлюбленная тем но манером. — С какими-то незнакомыми.

Вокруг простонародье стучала ногами равно орала. Кассис строжась кинул быстрый суждение вбок.

— Потом, в отдельных случаях погасят свет… — буркнул он. Минут сквозь червон земля стал гаснуть, да кино возобновился. Кассис, пригнувшись, стал проникать со своего места для задним рядам. Я пустилась ради ним. На экране Арлетти играла глазками да поводила бедрами во обтягивающем туалет со глубоким вырезом. В отраженном свете проектора, озарившем наши согнутые, бегущие фигуры, мурло Кассиса казалось сизой маской.

— Идиотка, чеши обратно! — зашипел дьявол в меня. — Кто тебя звал? Ты постоянно испортишь!

Я замотала головой:

— Ничего пишущий эти строки невыгодный испорчу, когда твоя милость меня безвыгодный будешь гнать.

Кассис неудовлетворенно махнул рукой. Он знал, что-нибудь моя персона необдуманно слов держи дуновение малограмотный бросаю. В темноте было заметно, вроде симпатия дрожит — в таком случае ли с радости, ведь ли ото страха.

— Не высовывайся, — кинул возлюбленный ми напоследок. — И никак не встревай во разговор.

И вишь наша сестра опустились нате корточки во самом конце зала, вблизи вместе с сидевшими особняком промежду боец толпы немецкими солдатами. Некоторые с них курили; красные огоньки в таком случае да труд озаряли лица.

— Вон того видишь, из краю? — зашептал Кассис. — Это Хауэр. Мне следует не без; ним поговорить. Ты стоп подле — равно ни слова, поняла?

Я промолчала. Я безграмотный собиралась ни плошки ему обещать. Кассис скользнул на ход ко тому месту, идеже сидел старослужащий сообразно имени Хауэр. С любопытством оглянувшись в соответствии с сторонам, моя персона отметила, зачем последняя чулочная игла в колеснице никак не обращает в нас ни малейшего внимания, за исключением одного немца, стоявшего позади, худощавого, из острым носом да острым подбородком, молодого, на пилотке, отдаленно сдвинутой набекрень, равным образом из сигаретой на руке. Рядом Кассис вещь быстро нашептывал Хауэру, дальше зашуршали какие-то бумажки. Остроносый иностранец усмехнулся ми равно махнул рукой вместе с сигаретой.

И тутовник меня предлогом током ударило: аз многогрешный его узнала. Это был оный самый боец из рыночной площади, тот, кой видел, равно как ваш покорный слуга украла апельсин. С одну секунду автор этих строк остолбенело, неграмотный отрываясь, смотрела получай него.

Немец заново помахал рукой. Отблески света вместе с экрана, освещая лицо, провели по-под глазами, по-под скулами щек черные зловещие тени.

Я бросила легковозбудимый мнение возьми Кассиса, однако братан был чрезвычайно увлечен разговором из Хауэром, ему было неграмотный вплоть до меня. Немец а все еще выжидающе сверху меня смотрел, легкая вино играла нате губах. Он стоял серия недалеко ото сидящих. Сигарету держал вслед кончик, пряча во округленной ладони; бери освещенной коже пакши темным-темно выделялись кости. В военной форме, а куртка расстегнут. Сама отнюдь не знаю почему, хотя сие меня приободрило.

— Поди сюда, — вполголоса сказал немец.

Я онемела. Рот кажется забило соломой. Ада бы бежать, согласен на ногах уверенности малограмотный было. И в таком разе я, вскинув подбородок, двинулась ко нему.

Немец усмехнулся, который раз затянулся сигаретой.

— Ты та девчурка не без; апельсином, верно? — спросил он, рано или поздно моя персона подошла поближе.

Я никак не отвечала.

Похоже, нате мое безмолвие симпатия равным образом внимания неграмотный обратил.

— Ты шустрая. И автор этих строк на детстве был такой. — Он полез на бункер равным образом вынул какой-то вещь на серебряной бумажке. — На! Тебе понравится. Это шоколад.

Я из подозрением взглянула равным образом буркнула:

— Не надо.

Немец снова-здорово усмехнулся:

— Хочешь сказать, апельсины тебе в большинстве случаев по части душе?

Я молчала.

— Помню, у реки был сад, — втихую сказал немец. — В деревне, идеже ваш покорный слуга жил. Там были такие крупные, такие темные сливы, каких автор этих строк свыше нигде неграмотный видал. Вокруг высокая изгородь. Хозяйские собаки шныряют. Все летига моя особа пытался подобраться для тем сливам. Чего всего-навсего малограмотный перепробовал! Ни по части нежели более не далеким через что за мысли неграмотный мог.

Голос у него был приятный, от легким акцентом, зеницы посверкивали через пелену сигаретного дыма. Я возьми него поглядывала со опаской, безграмотный смея шевельнуться, прикидывая, издевается спирт нужно мной тож нет.

— Да ко тому но краденое спокон века слаще, твоя милость в духе считаешь?

Теперь автор этих строк безошибочно знала, в чем дело? издевается, шары у меня разгневанно вспыхнули.

Немец, верно, заметил оборот мой лица да засмеялся, никак не убирая щипанцы из шоколадкой.

— Да ладно, Уклейка, бери! Представь, почто твоя милость ее стянула у бошей.

Шоколадка частью была растаявшая, ваш покорнейший слуга поспешила ее съесть. Это был сущий шоколад, безвыгодный белесый, дробящийся изумительный рту эрзац, кой да мы от тобой время с времени покупали во Анже. Немец саркастически наблюдал, в духе пишущий эти строки ем, а ваш покорнейший слуга косилась нате него так же подозрительно, да со нараставшим любопытством.

— И достали все-таки? — спросила автор этих строк напоследок из полным ртом шоколада. — Ну, сливы эти?

Немец кивнул:

— Добыл, Уклейка. До этих пор помню их вкус.

— И безграмотный застукали?

— Что было, так было. — Усмешка стала грустной. — Я столько их съел, что такое? меня стало быть рвать, здесь меня равно накрыли. Ну равно всыпали мне! Но как-никак аз многогрешный своего добился. Ведь сие главное, верно?

— Ну да, — кивнула я. — Победа сие здорово. — Я помолчала. — Так ваша милость благодаря тому никому малограмотный сказали ради апельсин?

Немец пожал плечами:

— А зачем? Это далеко не мое дело. К тому но у зеленщика их много. Что чтобы него единолично апельсин!

Я кивнула.

— У него да грузовичок есть! — сказала я, вылизывая серебряную бумажку, чтоб ни крошки шоколада малограмотный пропало.

Немец со мной согласился:

— Некоторые стараются токмо ради себя. Это несправедливо, верно?

Я кивнула:

— Как мадама Пети, возлюбленная по всем статьям для того шитья торгует. За горбушка парашютного шелка, который ей бесплатно достался, по высокой цене дерет.

— Вот видишь!

Тут автор этих строк спохватилась: пожалуй, никак не стоило базарить относительно воспитательница Пети. Искоса взглянула держи немца, только он, казалось, слушал рассеянно. Взгляд его был прикован для Кассису, продолжавшему внушать черт знает что Хауэру во конце ряда. Меня мучительно кольнуло: со что такое? сие Кассис ему интересней, нежели я.

— Это выше- брат, — сказала я.

— Ах гляди как? — Немец опять из улыбкой повернулся ко мне. — Значит, семейка. Скажи-ка. И сие тем малограмотный менее покамест далеко не нерушимый комплект?

Я замотала головой:

— Я самая младшая. Фрамбуаз.

— Очень радешенек познакомиться, Франсуаз! Я озорно поправила:

— Фрамбуаз!

— Лейбниц. Томас.

Он протянул руку. Немного поколебавшись, ваш покорный слуга ее пожала.


03.

Вот что-то около ваш покорный слуга познакомилась вместе с Томасом Лейбницем. Ренетт отчего-то разозлилась сверху меня из-за то, что такое? ваш покорный слуга не без; ним разговаривала, да дулась долго, накануне самого окончания кино. Хауэр сунул Кассису пачку сигарет «голуаз», да я от ним возвратились держи близкие места, Кассис — затягиваясь сигаретой, аз многогрешный — все на своих мыслях. Только задним числом того, равно как кончилось кино, моя персона созрела задавать вопросы.

— Ты сии сигареты имел на виду, при случае орал, зачем совершенно можешь достать?

— Ну, имел.

Вид у Кассиса был ахти гордый, же все ж таки сидел во нем какой-то страх. Он держал, подражая немцам, сигарету среди пальцами на округленной ладони, исключительно у него сие выходило жуть неразумно равно неуклюже.

— Ты им что-нибудь рассказываешь? Рассказываешь?

— Ну, бывает… рассказываем кое-что, — кивнул Кассис из глупой ухмылкой.

— Что?

Кассис ес нечеткий поступок равно сказал, понизив голос:

— Все началось не без; того старого идиота равным образом не без; его приемника. Так ему равно надо. Нечего было получатель припрятывать, равным образом незачем было изо себя правильного корчить, рано или поздно наша сестра от ребятами после немцами подглядывали. Иногда оставляем мемуары посыльному либо во кафе. Иногда у продавца газет забираем то, что-то они приносят. Иногда они нам самочки передают.

Он старался беседовать непринужденно, однако чувствовалось, сколько волнуется, нервничает:

— Подумаешь, ремесло какое! Да подавляющая бошей самочки черным рынком пользуются, посылают вещички к себе во Германию. То, аюшки? реквизируют. Ничего после этого такого нет.

Я, подумав, сказала:

— Ну а гестапо?

— Ты, Буаз, напрямую по образу маленькая! — Кассис разозлился, вроде случалось кто ни попало раз, в отдельных случаях аз многогрешный в него наезжала. — Да что такое? твоя милость оборона гестапо-то знаешь? — Он нерешительно оглянулся в области сторонам равным образом снова-здорово понизил голос: — Понятно, не без; этими я конъюнктура безвыгодный имеем. Тут другое. Говорю тебе, тута без затей домашние дела. Так или — или иначе, тебя сие отнюдь не касается.

Я возмущенно вскинулась:

— Это до этих пор почему? Я в свой черед малость знаю!

И тутовник моя персона пожалела, ась? никак не выдала тому немцу свыше относительно фрау Пети, невыгодный сказала, зачем симпатия еврейка. Кассис из пренебрежением бросил:

— Да малограмотный поймешь ты!

Домой ты да я ехали молча, видно, изо мрачного предчувствия, ась? матушка пронюхает, много пишущий сии строки удрали помимо спроса, но, возвратясь домой, да мы от тобой застали ее во необычном расположении духа. Не было сказано ни языкоблудие ни оборона зловоние апельсина, ни для бессонную ночь, ни оборона беспорядок, сооруженный мной во ее комнате, зато нас ждал натуральный торжественный ужин: оранжевый вайнварм вместе с цикорием, boudin noir [46] со яблоками равно картошкой, серые гречневые блинчики, а для третье блюдо — clafoutis, [47] массивный равно сочный, не без; прошлогодними яблоками равно муравленый жженым сахаром вместе с корицей. Как обычно, пишущий сии строки ели молча, однако мысли матери, похоже, были что-то около далеко, возлюбленная всё позабыла заметить мне, чтоб автор убрала локти со стола, да как бы так сказать далеко не замечала ни моих разлохмаченных волос, ни моей самодовольной ухмылки.

Должно быть, подумала я, сие лима ее приструнил.

Но упущенное было восполнено получай нижеследующий день, вдобавок не без; удвоенной силой, еле-еле матушка пришла на себя. Мы из всех сил старались невыгодный попадаться ей для глаза, на скорую руку выполняли домашние роль по мнению дому равно укрывались бери своем Наблюдательном Посту у реки, только на зрелище нам наиболее отнюдь не игралось. Иногда следовать нами увязывался Поль, же спирт чувствовал, аюшки? пока что добавочный середи нас, что-то исключен с нашей компании. Мне было его жаль, ваш покорнейший слуга ажно чувствовала себя хоть сколько-нибудь виноватой, стрела-змея я-то знала, что такое? следовательно являться изгоем, же ни аза поделать днесь малограмотный могла. Пусть Поль своевольно отвоевывает себя блага, вроде ваш покорнейший слуга свои.

Кроме того, Поля, как, впрочем, равно постоянно семейные Уриа, недолюбливала мать. Считала Поля бездельником, с лени отнюдь не желающим ступать во школу, а через тупости безвыгодный способным наметать глаз читать, на правах остальные деревенские дети. Родителей его возлюбленная также неграмотный жаловала — равным образом отца, торговавшего мотылем у дороги, равным образом мать, починявшую людям одежду. Но особенно ненавистен ей был дядюшка Поля. Сперва мы думала, что-то сие обычное деревенское соперничество. Филюха Уриа был принципал самой большущий фермы на Ле-Лавёз, хозяин необозримых полей подсолнечника, картофеля, капусты равным образом свеклы, имевший неуд фоска коров, свиней, коз равным образом инда трактор, при случае подавляющая местных крестьян старым порядком пахали из через ручного плуга равно лошади, да до этих пор всамделишный доильный аппарат. Я считала, ась? мамка ему завидует, почто сие был повстание бьющейся на одиночку вдовы наперерез кому/чему зажиточного вдовца. Но безвыездно равняется сие было странно, благодаря тому что почто Филипий Уриа был задушевный дружок отца. Они купно рыбачили, вкупе плавали на Луаре, имели общие секреты. любящий коней собственноручно высек титул мой отца получи памятнике героям войны да каждое воскресенье носил тама цветы. Но источник ни в жизнь безвыгодный удостаивала его в большинстве случаев нежели кивком. И что-то около безвыгодный ультра- приветливая, затем того случая со апельсином стрефил стала до сей времени враждебней для нему.

Признаться, всего лишь бесчисленно в дальнейшем малость чтобы меня прояснилось. И признаться, едва посредством полсотни лет, если стала просматривать альбом.

«Уриа сделано знает, — писала она. — Иногда, мы замечаю, поглядывает нате меня. Жалостливо равно из любопытством, наравне сверху тварь, которую переехал нате дороге. Вчера ввечеру видел, наравне моя особа выходила изо „La Rép“ со тем, который ваш покорный слуга у них вынуждена покупать. Ничего невыгодный сказал, а моя персона поняла, аюшки? догадался. Понятно, дьявол думает, аюшки? нам отлично пожениться. Считает, который нормально, мол, вдовец вместе с вдовой, обстановка ко хозяйству. Брата у Янника нет, чтоб впоследствии него побеждать ферму во приманка руки, а женщине одной такое безграмотный осилить».

Была бы возлюбленная нормальной равно милой женщиной, может, да заподозрила бы пишущий эти строки абие черт-те что этакое. Но милой женщиной Мирабель Дартижан указать было коврижки нельзя. Тверда была, во вкусе каменная соль, сера, в качестве кого речная тина; умоисступление накатывала получай нее мгновенно, неукротимо, из неотвратимостью летней грозы.


04.

Больше в этой неделе поездок во Анже неграмотный случилось, равно Кассис, равно Ренетт, казалось, избегали упоминаний в отношении нашем общении из немцами. Что касается меня, по части своем разговоре из Лейбницем ми как и базарить невыгодный хотелось, однако пренебрегать моя персона его невыгодный могла. Мной по очереди овладевали в таком случае подозрительность, в таком случае странное ощущеньице собственного могущества.

Кассис нервничал, Ренетт была угрюма да раздражена, кроме того ко всему целую неделю моросил дождь; Луара страшно вздулась, да полина подсолнечника стали сизые с дождя. Со дня нашей первой поездки во Анже миновало семь дней. Наступил равным образом прошел ярмарочный день. На настоящий крат родимая во починок сопровождала Ренетт, а да мы из тобой со Кассисом остались да пасмурно бродили согласно мокрому через дождя саду. Глядя для баксы сливы в ветках, мы вспоминала оборона Лейбница со смешанным чувством заботы равным образом любопытства. И безвыездно гадала, встречусь ли мы из ним еще.

Как глядишь паче чаяния сие произошло.

Был коммерческий день, раннее утро, для данный единовременно наступила караван Кассиса запастись провиантом. Рен вытаскивала с ледника увернутые на виноградные листья сыры, матушка собирала на курятнике яйца. Я только лишь ась? возвратилась не без; реки из утренним уловом: парой небольших окуньков равным образом парой уклеек, которые порубила к наживки равным образом оставила на ведерке у окна. В сей воскресенье немцы обыкновенно во деревню далеко не наведывались, да потому, от случая к случаю постучали, дверца по образу крата открыла я.

Их было трое; два ми незнакомых да Лейбниц, в настоящий момент архи впалый на своей форме, со ружьем посредством плечо. При виде меня его иллюминаторы отдаленно округлились через удивления, впоследствии возлюбленный улыбнулся.

Если бы никак не Лейбниц, автор этих строк бы словно по мановению волшебного жезла захлопнула проем под носом у незнакомых немцев, вроде Дени Годэн, если они явились лишать его скрипку. Я бы неуклонно позвала мать. Но шелковица был разный случай; автор этих строк совестно переминалась получи и распишись пороге, малограмотный зная, наравне быть.

Лейбниц повернулся для остальным равно кое-что сказал им по-немецки. Как ми показалось по мнению жестам, которыми возлюбленный сопровождал приманка слова, что-то дьявол намерен обшарить свой жилище самоуправно да чтоб оставшиеся шли следом ко Рамондэну да для Уриа. Вотан с незнакомых немцев взглянул получи меня, да околесица неграмотный сказал. Все трое засмеялись, попозже Лейбниц кивнул им и, как и прежде улыбаясь, прошел мимо меня на кухню.

Я понимала, почто приходится бы покликать мать. Когда приходили солдаты, симпатия постоянно становилась угрюмей обычного, замирала из каменным лицом, безвыгодный скрывая своего недовольства их появлением равным образом праздник бесцеремонностью, не без; которой те хватали все, почто хотели. А нынче равно подавно. Уж да помимо них ей угомона нет, всего лишь их прихода вновь малограмотный хватало.

Когда автор спрашивала Кассиса, дьявол немцы ходят, братан объяснил, ась? продовольствия становится совершенно дешевле равно меньше. Ведь да немцам усиживать хочется.

— А они жрут, наравне свиньи, — из презрением рассказывал он. — Заглянула бы на солдатскую столовку — булка наворачивают непосредственно буханками, из вареньем, вместе с паштетом, не без; гусятиной, от сыром, из солеными анчоусами, из ветчиной, вместе с кислой капустой, вместе с яблоками — твоя милость отнюдь не поверишь!

Лейбниц прикрыл следовать с лица портун равно огляделся. В за глаза прочих фузилер симпатия еще держался далеко не круглым счетом подтянуто, ранее невыгодный вроде военный. Сунул на углубление руку, достал сигарету.

— Зачем пришли? — осмелилась автор этих строк наконец. — У нас нуль нет.

— Приказ, Уклейка, — сказал Лейбниц. — Отец твой где?

— Нету у меня отца, — сказала ваш покорнейший слуга вместе с некоторым вызовом. — Немцы убили.

— Ах, прости. — По-моему, спирт смутился, а пишущий эти строки ощутила даже если какой-то наплыв гордости. — Ну а мать?

— На заднем дворе. — Я метнула получи и распишись него взгляд: — Сегодня коммерческий день. Если отберете что такое? я реализовать хотим, у нас синь порох малограмотный останется. Мы лишь только для сие равным образом живем.

Лейбниц огляделся мало-мальски пристыженно, как бы ми показалось. Его лицезрение скользнул за чистому кафельному полу, объединение лоскутным занавескам, соответственно выщербленному струганому сосновому столу. Он застыл во нерешительности.

— Я полагается забрать, Уклейка, — снисходительно сказал он. — Меня накажут, кабы невыгодный выполню приказ.

— Скажите, в чем дело? ни ложки безграмотный нашли. Скажите, почто нет-нет да и пришли, поуже нуль малограмотный осталось.

— Можно да так. — Его созерцание задержался для ведре из рыбными обрезками у окна. — В доме поглощать рыбак? Кто? Твой брат?

Я замотала головой:

— Не брат. Я.

Лейбниц удивленно получай меня уставился.

— Ты рыбачишь? — переспросил он. — Сколько но тебе лет?

— Мне? Девять, — сказала я, чуть задетая.

— Девять? — В его глазах плясали искорки, так пасть оставался строг. — Знаешь, пишущий эти строки тогда равным образом сам по себе рыбак, — еле слышно сказал он. — А аюшки? ж твоя милость тута ловишь? Форель? Карпа? Окуня?

Я мотнула головой.

— Кого же?

Щука — умнейшая с пресноводных рыб. При том, который у нее острые зубы, хитрющая да осторожная, да выцарапать ее дозволено только лишь от через тщательно подобранной наживки. Ее настораживает любая мелочь: малейшая смена температуры воды, сам по мнению себе инсинуация в движение. Быстро да прямо-таки нагнать щуку невозможно; если бы безграмотный выпадет случайная удача, вытраливание щуки требует времени да терпения.

— Тогда обязанности другое, — задумчиво сказал Лейбниц. — Нехорошо, пожалуй, нашвыривать брата рыбака на беде. — Он усмехнулся: — Щуку, говоришь?

Я кивнула.

— А получи что-нибудь ловишь, сверху мотыля или — или нате мякиш?

— И так, равным образом так.

— Понятно.

Он сделано далеко не улыбался; болтовня езжай серьезный. Я глядела нате него, же молчала. От такого мой взгляда Кассису как всегда становилось отнюдь не за себе.

— Не забирайте то, почто автор везем в рынок, — повторила я.

Опять пауза. И Лейбниц кивнул.

— Думаю, ми удастся что-нибудь им присочинить, — как черепаха сказал он. — Только да твоя милость помалкивай. Иначе ми грозят крупные неприятности. Поняла?

Я кивнула. Баш получай баш. В конце концов, отнюдь не сболтнул но дьявол оборона апельсин. Я плюнула себя на ладонь, скрепить уговор. Лейбниц минус улыбки, вместе с полной серьезностью пожал ми руку; на правах будто бы в кругу нами состоялось совсем взрослое соглашение. Я стрела-змея было подумала, без дальних слов спирт в обмен вещь у меня попросит, однако симпатия промолчал, да сие ваш покорнейший слуга отметила со одобрением. Лейбниц невыгодный такой, как бы другие, сказала автор себе.

Я смотрела ему вслед. Он шел безвыгодный оглядываясь. Я смотрела, наравне некто с толком шагает в соответствии с улочке ко ферме Уриа, по образу загасил сигарету относительно стену флигеля. Чиркнувший спикула озарил дымчатый луарский галька яркими искрами.


05.

Кассису не без; Ренетт пишущий эти строки ни плошки безвыгодный сказала что касается том, который виделась да говорила вместе с Лейбницем. В пересказе пропала бы все приятность случившегося. Нет, ваш покорный слуга хранила свою тайну солидно на себе, момент с времени в душе возвращаясь, рассматривая тайком во вкусе украденное сокровище. С этой тайной пришло ко ми новое, взрослое впечатление собственной значимости.

Теперь Кассис со своими журналами относительно кинематография да Ренетт из ее помадой вызывали у меня легкое презрение. Корчат с себя больших умников. А нежели таким особым отличились? Ведут себя наравне дети, тешат себя, равно как маленькие, дурацкими байками. Немцы для ним да относятся во вкусе для детям, задабривают всякими безделушками. Меня Лейбниц замаслить безграмотный старался. Говорил со мной уважительно, во вкусе от равной.

Ферму Уриа разграбили основательно. Отобрали совершенно собранные после неделю яйца, половину молока, пару аж соленых окороков, семь фунтов масла, бочку растительного, двум дюжины бутылок вина, плохо припрятанных на погребе после перегородкой, кроме всего прочего кучу тушеного мяса равно всяких заготовок. Про сие ми рассказал Поль. Я почувствовала ветром подбитый перекоры совести — дядя Поля был главным кормильцем чтобы всей семьи, — равно моя персона дала себя слово, в чем дело? завсегда поделюсь со Полем последним куском. Правда, титанида было во самом разгаре. Филя Уриа хватит живо сможет скомпенсировать потери. Да равно у меня были бремя поважней.

Апельсиновый мешочек хранился у меня на тайнике. Не перед матрасом, идеже Ренетт так же прятала, в духе ей казалось украдкой через всех, свою косметику. Насчет тайника автор оказалась гораздо изобретательнее ее. Поместив мешочек во стеклянную банку из завинчивающейся крышкой, моя персона погрузила банку во бочку вместе с солеными анчоусами, хранившуюся у матери на погребе. С через бечевки, обвязанной кругом горлышка банки, позволительно было, в некоторых случаях потребуется, выудить ее с бочки. Разоблачение ми не факт ли грозило, таково равно как родимая промолчать безграмотный могла злой смрад анчоусов да как правило посылала меня вслед за ними на погреб.

Я знала, зачем мешочек сработает снова раз.

Я выжидала по четверга. Вечером перепрятала мешочек на чан по-под плитой, идеже возлюбленный с жара быстрей запахнет. Ну и, понятно, немного погодя мать, постояв у плиты, принялась тереть висок, энергично окрикивая меня, если бы ваш покорный слуга отнюдь не в срок подносила ей муку не в таком случае — не то дрова, ворчливо приговаривая:

— Смотри невыгодный кокни ми дорогие тарелки!

И всё-таки поводила носом — озадаченно, тревожно, по образу животное. Для пущего эффекта ваш покорнейший слуга прикрыла кухонную дверь, равно апельсинный стиль опять наводнил комнату. Я ещё раз засунула, по образу да прежде, мешочек ей на подушку, — кусочки апельсинной корки поуже ссохлись, почернели с печного жара, было ясно, в чем дело? мешочек ми служит во концевой раз, — протолкнув во порванную щелку.

Еда подгорела.

Правда, миздрюшка ей ни сотрясение воздуха неграмотный сказал, равным образом матка водила пальцем в соответствии с черному, вспучившемуся краю своих обуглившихся блинчиков, равным образом прикладывала руку для виску опять равно снова, равно сие было еще без труда невыносимо. На сего крат возлюбленная малограмотный спрашивала, отколе во доме апельсины, а было видно, в чем дело? спрос застрял у нее на горле. Трогает висок, крошит блин, водит пальцем, ерзает, в отдельных случаях срывается пронзительным, злым окриком получи и распишись малейшее авария заведенного порядка.

— Рен-Клод! Режь средства получай доске! Не отваживаться ми крошить держи очищенный пол! — кричит визгливо, раздраженно.

Отрезав кусок, пишущий эти строки злонамеренно выворачиваю средства получи и распишись доске нижней плоской окольным путем наружу. Мать отчего-то сие вечно бесит, наравне бесит да моя приём ограничивать хрустящие куски вместе с боков, оставляя середину.

— Переверни хлеб, Фрамбуаз! — Снова трогает висок, на правах бы мимолетно удостовериться, получай месте ли. — Сколько единовременно позволяется твердить…

И застывает получи полуслове вместе с открытым ртом, главный набок.

И сидит где-то от полминуты, со остановившимся взглядом туповатой ученицы, силящейся вернуться мысленно теорему Пифагора alias положение употребления причастного оборота. Оливково-стеклянный взгляд, застывший, оледеневший. Переглянувшись, наша сестра ждем, сколечко сие до сей времени продлится. Но во возлюбленная шевельнулась, как обычно негодующе дернулась да принялась копить тарелки, и так кушать автор сих строк покамест отнюдь не кончили. Но равно тогда пустое место отнюдь не сказал ни слова.

Назавтра, в качестве кого мы да предполагала, родимая не без; постели безвыгодный поднялась, равным образом мы, что равным образом прежде, отправились во Анже. На этот разок безграмотный во кино; без затей помотаться сообразно городу. Усевшись в terrasse центрального городского чепок «Le Chat Rouget», [48] Кассис образно закурил сигарету. Мы из Ренетт заказали diabolo-menthe, а Кассис решил было не разрешить себя пастис, [49] так стушевавшись лещадь презрительным взглядом официанта, попросил panaché. [50]

— Мы кого-то ждем? — вместе с любопытством спросила я. — Немцев ваших?

Кассис метнул в меня взгляд:

— Погромче ори, идиотка! — И на ухо добавил: — Иногда ты да я встречаемся здесь. Можно сведения передавать. Незаметно. Сведения им продаем.

— Какие сведения?

Кассис с высоты своего величия хмыкнул, бросил раздраженно:

— Да недостаточно ли! Кто бункер прячет. Кто ась? крайне сбывает. Кто нежели приторговывает. Кто на Сопротивлении.

На последнем слове спирт есть особое ударение, произнеся его сызнова тише.

— В Сопротивлении, — повторила я. Попытайтесь понять, который сие позднее значило чтобы нас. Мы были прямо дети. У нас была своя жизнь. Мир взрослых с целью нас был как бы дальняя планета, самочки они — наравне инопланетяне. Мы чуточку ась? понимали во их жизни. И поменьше просто-напросто на Сопротивлении — до слухам, какой-то организации. Гораздо попозже об этом бездна дозволительно было выведать изо книг равно телепередач, однако тем временем околесица подобного отнюдь не было. Тогда во умах существовала полная мешанина, одни слухи сменялись бери совершенно противоположные, пьяницы во гриль-кафе громко кляли недавний regime, городские бежали ко родственникам на деревню, подальше с захватчиков, наводнивших города. Единого Сопротивления — тайной армии во понимании народа — в качестве кого такового отнюдь не существовало. Было бездна разных групп — коммунисты, гуманисты, социалисты, равно не мудрствуя лукаво люди, готовые получай самопожертвование, да пока что балабоны, да пьяницы, да соглашатели, равно блаженные, да совершенно они были вызваны для жизни временем, а во те существование безвыгодный было фиговый армии да никаких особых тайн. Мать говорила что до них от презрением. Считала, что-то камо а именно было бы жить, далеко не поднимая головы.

Но присутствие во всем этом слово, произнесенное Кассисом шепотом, внушало благоговейный страх. Оно приступ резонанс на моей страшный для приключениям равным образом драматическим событиям. Вызывало во воображении схватки соперников-бандитов вслед за власть, ночные вылазки, выстрелы, тайные сходки, клады, отвагу предварительно передом опасности. В каком-то смысле оно перекликалось не без; играми, во которые до наш брат дружно играли, Рен, Кассис равно я, — битва картошкой, тайные пароли, приманка святыни. Но буква шалость была покруче, только лишь равно всего. И ставки повыше.

— Где твоя милость видел сие Сопротивление? — уничижительно буркнула я, притворяясь, якобы его болтовня отнюдь не произвели бери меня никакого впечатления.

— Ну, пока, может, равным образом безграмотный видел, — сказал Кассис. — Поискать надо. Мы равным образом беспричинно сделано столько всякого нарыли.

— Ты неграмотный думай, — вставила Ренетт, — ради наших, изо Ле-Лавёз, наша сестра ни ложки им далеко не говорим. Мы держи своих невыгодный доносим.

Я согласилась, ась? сие было бы безвыгодный по-людски.

— И потом, Анже — сие вместе труд другое. Тут всё-таки сим пробавляются.

Я прикинула на уме равным образом сказала:

— И аз многогрешный могу кое-чего разузнать.

— Да несравнимо тебе! — ехидно бросил Кассис.

Я только-только было безвыгодный проговорилась, аюшки? сказала Лейбницу насчет госпожа Пети да относительно парашютный шелк, да решила, сколько невыгодный стоит. Вместо сего спросила Кассиса оборона то, аюшки? далеко не давало ми покоя из тех самых пор, равно как возлюбленный впервой упомянул об их блат из немцами.

— Ну а который они делают, в некоторых случаях ваша сестра им целое выкладываете? Расстреливают тех людей? На нива посылают?

— Да пропал же, сколько после глупости!

— Ну а безвыездно же?

Но Кассис уж меня никак не слушал. Его почтение переключилось для газетный будка у церкви напротив; с годами стоял брюнет юнец ориентировочно его полет и, далеко не отрываясь, глядел получи и распишись нас. Потом с нетерпением махнул рукой во нашем направлении. Кассис расплатился из официантом да сказал:

— Пошли!

Мы не без; Ренетт потянулись вслед за ним. Видно, таковой мужчина был осведомленный Кассиса, — наверное, по части школе, решила я. Я уловила ошметок красивые слова про работы на выходные; придушенный краткий порывистый смешок. Потом увидела, вроде малолеток сунул Кассису во руку свернутую бумажку.

— Ладно, пока, — сказал Кассис, отходя вместе с равнодушным видом.

Записка была с Хауэра.

Только Хауэр вместе с Лейбницем мирово слышно по-французски, пояснил Кассис, доколь ты да я сообразно очереди читали записку. Остальные — Хейнеман равно Шварц — не без; пятого получи и распишись десятое, а чисто Лейбниц, может, пусть даже да самовольно француз, например, изо Эльзас-Лотарингии, у него равным образом выговор, вроде у эльзасцев, гортанный. Было видно, что-то сия представление тешит Кассиса, в качестве кого как рассказывать долею французу совершенно отнюдь не беспричинно предосудительно.

«Встреча на двунадесять у школьных ворот, — говорилось во короткой записке. — Есть что-то пользу кого тебя».

Ренетт провела пальцами по мнению записке. Щеки у нее лихорадочно пылали.

— Который час? — спросила она. — Не опоздаем? Кассис тряхнул головой:

— Мы а для велосипедах! Поглядим, почто немного погодя у них.

Он старался басить сжато.

Когда наша сестра вытягивали наши велосипеды вместе с их обычной стоянки на проулке, ваш покорнейший слуга заметила, в духе Ренетт, вытащив с кармашка пудреницу, аллегро взглянула для себя на зеркальце. Нахмурилась, достала изо того а кармана свою позолоченную помаду, оживила краску сверху губах, улыбнулась, до этих пор подмазала, опять улыбнулась. Прикрыла пудреницу. Нельзя сказать, чтоб сие очень меня удивило. Еще вместе с первой поездки было ясно, ась? во городе ее привлекает невыгодный токмо кино. Тщательность, вместе с которой симпатия одевалась, внимание, уделяемое прическе, карандаш для губ нате губах, ароматы — однако сие в открытую пользу кого кого-то предназначалось. По правде говоря, меня сие безграмотный особняком интересовало. Ничего нового во поведении Рен для того меня туточки малограмотный было. В двунадесять возлюбленная еще выглядела шестнадцатилетней. А из экой замысловатой завивкой равно от помадой получай губах могла сойти равно из-за девицу постарше. Я еще замечала, в качестве кого бери нее поглядывают деревенские. Поль Уриа во ее присутствии столбенел равным образом лишался дара речи — да инда подобный старик, в духе Жан-Бене Дарью, которому поуже едва сорок, безусловно да Огюст Рамондэн, правда да Рафаэль изо кафе. Парни получи нее заглядывались, мы сие знала. И Рен поглядывала в них. Едва во школу пошла, после этого но начались рассказы, из какими мальчишками симпатия тама познакомилась. Сначала был Жюстэн — вместе с такими потрясающими глазами, в дальнейшем Реймон, смешивший сполна класс, далее Пьер-Андре, каковой умел представлять во шахматы, далее Гийом, которого шнурки привезли на прошлом году с Парижа. Оглядываясь назад, моя персона могла бы пусть даже сказать, при случае вот поэтому и есть кончились весь сии рассказы. Пожалуй который от появлением на городе немецкого гарнизона. Я органически отмахнулась через токмо этого. Понятно, крылся на этом какой-то секрет, всего только секреты Ренетт недовольно меня волновали.

Хауэр стоял подле воротах бери часах. В дневном свете мы смогла отпустило его разглядеть: широкомордый дойч со с нисколько далеко не выражающей физиономией. Он тихомолком буркнул нам с грехом пополам заметно:

— Вверх в области реке, эталонно минут десять.

И махнул вместе с нарочитой поспешностью, что бы шуганув нас прочь. Даже никак не оглянувшись получи него, ты да я — на книга числе равно Ренетт, да сие навело меня получай мысль, что такое? отнюдь не Хауэр спинар ее увлечения, — вскочили держи велосипеды.

Не все как рукой сняло равным образом десяти минут, равно как ты да я заметили Лейбница. Сначала ми показалось, якобы спирт не принимая во внимание военной формы, только дальше аз многогрешный увидела, что, не мудрствуя лукаво сбросив куртка равным образом сапоги, симпатия сидит, перекинув циркули помощью ограждение надо злокозненно бурлящей, бурой Луарой. Приветливо махнув, симпатия поманил нас для себе. Мы оттащили велосипеды из насыпи вниз, чтоб их было постепенно от дороги, подошли равно уселись близко из Лейбницем. Теперь симпатия ми показался моложе, нежели раньше, почти не ровесником Кассиса, добро бы держался жуть уверенно, что ввек никак не хватало моему брату, в качестве кого некто ни старался. Кассис не без; Ренетт не проронив слова уставились получи и распишись Лейбница, согласно правилам наше будущее на зоопарке, портик пизда клеткой опасного зверя. Ренетт стала все пунцовая. Лейбниц, словно бы неграмотный замечая наших пытливых взглядов, улыбаясь, закурил сигарету.

— Вдовушка Пети, — под конец произнес он, затягиваясь. — Молодец. — Он зашелся смешком. — Парашютный шелк да бессчетно кое-чего еще: смотри олигодон натуральный вороной рынок, бери однако вкусы. — Он подмигнул мне. — Отличная работа, Уклейка!

Брат со сестрой на изумлении взглянули нате меня, же смолчали. Я тоже, меня распирали кичливость равным образом умиление ото его похвалы.

— Мне выпала удачная неделя, — тем но тоном продолжал Лейбниц. — Жвачка, шоколад и… — спирт сунул руку во отделение равно вынул сверток, — …вот это!

Этим оказался назализованный платочек со кружевами; симпатия протянул его Ренетт. Сестра сильнее запылала ото смущения.

Потом некто повернулся ко мне:

— Ну а ты, Уклейка, твоя милость аюшки? бы хотела? — Он усмехнулся: — Помаду? Крем пользу кого лица? Шелковые чулки? Хотя, скорее, сие к твоей сестры. Куклу? Мишку?

Его болтовня звучали ласково-насмешливо, во глазах играли серебряные лучики.

Теперь самое пора было бы сказать, аюшки? кличка мамзель Пети кристально по стечению обстоятельств сорвалось у меня со языка. Но Кассис старым порядком глядел нате меня вместе с изумлением, Лейбниц улыбался, да здесь негаданность ми во голову пришла идея.

— Рыболовные снасти! — выпалила я, отнюдь не колеблясь. — Настоящие, исправные снасти. — Я помолчала, смотря вместе с вызовом ему торчмя на глаза. — И уже апельсин.


06.

Через неделю автор вновь встретились из ним получай волюм а месте. Кассис явился, чтоб сообщить, ась? вчерашний день на «Le Chat Rouget» давно поздней ночи играли во рулетку, равным образом пока что то, что, не присаживаясь у кладбища, подслушал, по образу груша Транкэ обмолвился в отношении тайнике, идеже спрятано церковное серебро. Но Лейбниц слушал его невнимательно.

— Я есть сие украдкой ото наших, — сказал симпатия мне. — Они бы не факт ли одобрили, узнав, что-то сие на тебя.

Из-под кой-как брошенного нате берегу кителя некто достал узкую зеленую холщовую сумку фута на четверка длиной. Подпихнул ко мне. В ней отчего-то звякнуло.

— Это тебе, — сказал возлюбленный мне, застывшей на нерешительности. — Бери.

В сумке была удочка. Не новая, да инда моя особа понимала, почто отличного качества, бамбуковая, почерневшая через времени, вместе с поблескивающей металлической катушкой, крутившейся по-под пальцами послушно, как бы получай подшипнике. От изумления у меня захватило дух.

— Это… мне? — переспросила я, безвыгодный смея принять за чистую монету такому счастью.

Лейбниц рассмеялся, весело, ото души.

— Тебе, конечно! Рыболов рыболову друг, что ли нет?

Я осторожно, ласково провела пальцами в соответствии с удочке. Катушка была прохладная равным образом символически маслянистая бери ощупь, якобы особо смазанная жиром.

— Только держи ее во секрете, поняла, Уклейка! — сказал Лейбниц. — Ни стихи ни родителям, ни друзьям. Ты однако умеешь охранять тайны, правда?

Я кивнула:

— Умею!

Он улыбнулся. Глаза у него были ясные, темно-серые.

— Чтоб поймала щуку, для которую ми говорила, идет?

Я в который раз кивнула, равно спирт опять засмеялся:

— Знаешь, получи и распишись экий спиннинг хоть немецкую подлодку не грех подцепить!

Мгновение ваш покорнейший слуга приценивающе смотрела держи него, без затей так чтобы понять, издевается симпатия не так — не то подтрунивает. Он откровенно подсмеивался, но, что ми показалось, весь добродушно, ну да равным образом свою пай торговые связи спирт выполнил. Только одно безграмотный давало ми покоя.

— А учитель Пети, — со страхом азы я, — ей ни аза плохого невыгодный будет, а?

Лейбниц вынул из рта сигарету, стряхнул пепел на воду.

— Не думаю, — бросил спирт небрежно. — Если возлюбленная довольно поддерживать чесалка из-за зубами. — Тут некто нелюбезно перевел нате меня взгляд, сразу малограмотный выпуская изо полина зрения равным образом Кассиса вместе с Ренетт. — К вам, во всех отношениях троим, сие в свою очередь относится, ясно?

Мы кивнули.

— Ах да, гляди до этого времени сколько тебе, — спирт сунул руку во карман. — Боюсь, придется расчленить получи всех. Только нераздельно посчастливилось достать.

И дьявол протянул ми апельсин.

Ну по образу со временем сего безграмотный пойдет умный кругом. Мы однако были очарованы. Кассис меньше, нежели автор сих строк вместе с Рен; наверно, потому, что-нибудь был старше, более соображал, соответственно какому острому краю автор ходим. Ренетт краснела равно смущалась, а я… который ж, я, достоит быть, была покорена пуще всех. Началось по сию пору из удочки, да да за вычетом сего было бездна всякого — равным образом его выговор, да ленивые манеры, да его бесшабашность, равно его смех. Да, литоринх возлюбленный был по-серьезному неотразим, сие точно, безграмотный так почто суетливый, из бегающими глазками карапет Кассиса Янник пытается изо себя изобразить. Нет, Томас Лейбниц был склифосовский своей естественностью, ажно на понятии диковатой девчонки, глава у которой забита всяким вздором.

Я отнюдь не могла заявить точно, аюшки? во нем притягивало. Рен, наверное, сказала бы — то, вроде симпатия возьми тебя смотрит равным образом ни ложки безвыгодный говорит; иначе говоря вроде его штифты меняют краска — так серо-зеленые, так серо-карие — по образу наша река; сиречь наравне симпатия ходит, пилотка чуточку сдвинута держи затылок, пакши во карманах, верно мальчишка-прогульщик. Кассис, наверное, сказал бы, аюшки? постоянно занятие на его отчаянной храбрости: дьявол был способным переправиться Луару на самом широком месте тож навеснуть наверх тормашками от помоста Наблюдательного Пункта из безрассудством подростка, которому неведом страх. Он неграмотный успел до данный поры равным образом переступить порог во Ле-Лавёз, как бы разом сделал ко нам подход. Сам выходец изо шварцвальдской деревни, возлюбленный сыпал прибаутками оборона свою семью, оборона сестер равно братьев, относительно приманка жизненные задумки. Он бессменно строил планы. Бывало, в рассуждении нежели бы ни говорит, каждая предложение начинается словами: «Когда борение кончится равно ваш покорнейший слуга разбогатею…» Его замыслам безвыгодный было конца. Это был коренной во нашей жизни взрослый, поперед этих пор думавший, во вкусе мальчишка, строивший планы, во вкусе мальчишка, и, может, на конечном счете то есть сие нас ко нему равным образом привлекало. Он был такого склада же, в духе мы, гляди на нежели дело. Он жил по мнению нашим правилам.

На войне некто убил одного англичанина да двух французов. Он далеко не делал с сего тайны, равным образом то, в духе об этом рассказывал, убеждало, сколько выбора у него далеко не было. После ми приходила на голову мысль, сколько середи убитых им был в силах бытийствовать выше- отец. Но инда равно сие пишущий эти строки была готова ему простить. Я была готова возражение ему все.

Конечно же, первоначально пишущий эти строки вела себя не без; оглядкой. Мы встречались со ним до этих пор три раза, двукратно лишь вместе с ним у реки, единовластно в один из дней во кино, идеже были равно прочие — Хауэр, укороченный равным образом рыжеволосый Хейнеман равным образом толстый, непроворный Шварц. Дважды посылали труды после мальчишку у газетного киоска, снова пару в один из дней получали сигареты, журналы, книжки, шоколад равно пакетик из нейлоновыми чулками ради Ренетт. Дети как всегда вызывают не столь подозрений. При них поменьше остерегаются лишнего сболтнуть. Вы хоть безграмотный представляете, сколько стоит всякого ты да я разузнавали равным образом весь сие передавали Хауэру, Хейнеману, Шварцу да Лейбницу. Другие солдаты безвыгодный стремились вместе с нами общаться. Шварц, по-французски говоривший плохо, часом кидал плотоядные миросозерцание возьми Ренетт, шепча ей несколько сальное нате своем скрипучем немецком. Хауэр был какой-то обмишуленный равно деревянный. А Хейнеман — какой-то суетливо-нервный, бесперечь почесывал рыжую щетину, составлявшую основную порцион его физиономии. В остальных немцах было хоть сколько-нибудь пугающее.

Только неграмотный на Томасе. Томас был подобный же, в духе мы. Он есть ко нам подход, на правах ни одна собака другой. Оно равно понятно: матери было самоочевидно отнюдь не впредь до нас, родоначальник погиб получай фронте, хоть особых приятелей у нас неграмотный было, ну-кась а тягот войны автор сих строк чрезвычайно неграмотный испытывали. Мы не факт ли отдавали себя рапорт на том, сколько происходит, без труда жили по мнению своим понятиям во своем невежественном мирке. Жадная предрасположение ко Томасу обрушилась для нас нежданно-негаданно. Не по поводу того, в чем дело? возлюбленный таскал нам шоколад да жвачку, косметику да журналы. Нам делать нечего было даже кому-то дать огласку касательно своих подвигах, чтоб взять бог знает кто нами восхищался, чтоб кто наделен соратника во наших секретах, молодого, энергичного, рассказывавшего столько общем увлекательного, ась? даже если Кассису об таком допускается было лишь мечтать. И на одночасье ты да я однако сие получили. Мы были диковаты, наравне утверждала наша мать, а здесь позволили себя приручить. Должно быть, спирт со самого основания сие понимал, благодаря этому что такое? махом а по-видимому себя повел, привечая нас поодиночке, вьжазывая для на человека свое особое отношение. Даже равным образом теперь, прости, Господи, мы почти не готова на его прямота поверить. Даже теперь.

Для верности автор припрятала удочку на Сундук Сокровищ. Пользоваться ею требуется было со крайней осторожностью, в такой мере на правах у нас на Ле-Лавёз, коли позабудешь замазать ставни, часть невыгодный позабудут вторгнуться ко тебе во окно, а матери равным образом полунамека хватит, чтоб насторожиться. Поль, конечно, прознал, да ваш покорный слуга сказала ему, сколько сие снасть отца, а со своим заиканием Поль во сплетники невыгодный годился. Но ажно ежели несколько равно заподозрил, Поль держал язычина вслед зубами, да автор этих строк была ему вслед ведь благодарна.

Июль выдался обжигающий равно отвратный, из постоянными грозами, в некоторых случаях багрово-серые тучи с пеной у рта сгущались по-над рекой. К концу месяца Луара вырвалась с берегов, течением унесло всё-таки мои волокуша равно ловушки, водичка залила кукурузное поляна Уриа со едва-едва начавшей виднеться кукурузой всего делов после три недели вплоть до урожая. В оный месячишко ситничёк лил почти что ежедневно, электрометеор вместе с треском разрывала небо, на правах безмерный ролик серебряной бумаги; Ренетт визжала равно пряталась подина кровать, а пишущий сии строки от Кассисом, разинув рты, замирали у раскрытого окна, чтоб проверить, уловят ли наши частокол радиосигнал. Головные боли у матери сделались чаще, ежели и во оный месячишко автор только дважды, из запасом бери следующий, подкладывала апельсинный мешочек — освеженный кожурой нового апельсина, принесенного нам Томасом. Остальное добавлялось кроме моей помощи, источник то и дело мучилась объединение ночам, а вставая до утрам, шель-шевель ворочала языком равно была мрачнее тучи. В такие пора аз многогрешный думала об Томасе, в духе страждущий относительно хлебе насущном. По-моему, равно оставшиеся тоже.

Фруктам нашим равно как нагорело с дождя. Яблоки, груши равным образом сливы громадно разбухали, по времени лопались равно гнили для ветвях, а осы набивались во уродливые трещины во таком количестве, который кроны, наполняясь вялым жужжанием, бурели с них. Мать старалась из всех сил. Она прикрывала своих любимцев ото дождя брезентом, хотя пусть даже сие малограмотный спасало. Земля, пропекшаяся равно побелевшая в июньском солнце, чавкала жижей около ногами, деревья стояли во лужах воды, через которой гнили выступавшие с владенья корни. Мать наваливала горой округ стволов опилки беспорядочно вместе с землей, однако да сие маловато помогало. Плоды падали для землю, превращая ее во липкое фруктовое месиво.

Мы спасали все, что-то позволительно было спасти, пишущий сии строки переваривали недозрелые дары помоны во джем, однако было ясно, что такое? зерновые раньше срока погибли. Мать весь прекратила со нами разговаривать. На целое сие срок ее сжатые рот стянулись бесцветным рубцом, бельма ввалились. Тик, первая ласточка ее главный боли, ныне примерно безграмотный исчезал, а часть таблеток на банке во ванной комнате таяло быстрей обычного.

Рыночные житье-бытье нынче протекали во безрадостном молчании. Продавали сколько могли — вместе с зерновыми было хоть головой об стену в области всей округе, малограмотный осталось получи Луаре фермера, которого бы миновала беда, — а бобовые, картофель, тыквы равно хоть яйца погубили жара да дожди, перевозить держи продажу одиноко было нечего. Потому ты да я принялись реализовать приманка зимние запасы: консервированные фрукты, сушеное мясо, заготовки изо домашней пернатые равно тушеную свинину, которую стрефил заготовила, нет-нет да и во окончательный разок зарезала поросенка. Она впала на отчаяние, каждая сбытие была для того нее последней. Порой видимость у нее был эдакий отпетый да безрадостный, который скорей шарахались через нее, нежели выстраивались на очередь, да ми одной приходилось кой-как вылезать для нее — вследствие нас, — а возлюбленная стояла вроде каменная, от невидящим взглядом равным образом вместе с пальцем, приставленным для виску, в духе отстроенный курок.

Однажды, рано или поздно приехали в рынок, я увидели, в чем дело? универмаг воспитательница Пети герметически заколочена. Торговец рыбой месье Лу рассказал, в чем дело? во одиночный превосходный праздник симпатия собрала движимость равным образом уехала минуя всяких объяснений да малограмотный оставив адреса.

— Это ее немцы, что-нибудь ли? — спросила я, несколько похолодев.

Мсье Лу недавно чудеса да и только получи меня посмотрел.

— Ничего ми оборона сие неизвестно, — отрезал он. — Знаю только, в чем дело? внезапно собралась да уехала. Про зачем другое ни ложки малограмотный слыхал. И буде твоя милость неграмотный дура, в таком случае равно твоя милость врать на всяком шагу безвыгодный будешь.

Он смотрел получай меня в такой мере колко да неприветливо, который аз многогрешный обескураженно извинилась равно попятилась, позабыв кровный заворот не без; обрезками.

К чувству облегчения с известия, что-то госпожа Пети безграмотный арестовали, примешивалось странное наитие неудовлетворенности. На какое-то эпоха ваш покорный слуга затаилась, да после стала с прохладцей разведывать на Анже равным образом на нашей деревне ради тех людей, относительно которых наша сестра хоть сколько-нибудь сообщали. Мадам Пети; мосье Тупей, спирт но Тубо, наставник латыни; цирюльник изо цирюльни назло «Le Chat Rouget», которому приходила вагон посылок; услышанный как-то во четверток у «Palais-Doré» задним числом картина беседа двоих мужчин. Удивительно: мысль, в чем дело? мы, — возможно, вызывая насмешки, а так да самопрезрение у Томаса да его приятелей, — собираем всякую ерунду, меня заботила больше, нежели мысль, что-то я можем навлечь осложнение тому, сверху кого доносим.

Думаю, Кассис со Ренетт поуже понимали, в духе обстоит дело. Но девять полет — сие за всем тем далеко не дюжина равно далеко не тринадцать. Мало-помалу моя персона стала соображать, зачем ни одинокий изо разоблачаемых нами людей безвыгодный был арестован да ажно безграмотный подвергнут допросу, по образу ни одно с названных нами подозрительных мест малограмотный было подвергнуто немцами обыску. Даже таинственное гибель гувернер Тубо накатило ясное объяснение.

— Так его доченька ко себя во Ренн в свадьбу позвала, — бравурно сказал месье Лу. — Ничего после этого таинственного, киска. Я самопроизвольно призывание ему доставил.

Целый месяцочек меня изводила представление в отношении мосье Тубо, через неизвестности гудело во голове, лже- с годами поселился масса ос. Я думала относительно это, эпизодически ловила рыбу, рано или поздно ставила ловушки, рано или поздно ты да я играли от Полем на перестрелку, при случае копали себя землянки на лесу.

Я осунулась. Мать нелестно оглядывала меня равным образом заявляла, что-то ваш покорный слуга чрезвычайно амором расту равным образом почто сие сказывается возьми моем здоровье. Она повела меня для доктору Лемэтру, кой прописал ми вдребадан по мнению стакану провинность ежедневно, же инда буква масштаб малограмотный принесла результатов. Мне выходит чудиться, как по сию пору возьми меня смотрят, примерно весь о ми говорят. Я вообразила почему-то, который Томас со своими приятелями — тайные руки и ноги Сопротивления да который они то-то и есть готовы меня разоблачить. Наконец автор этих строк призналась во своих страхах Кассису.

Мы были из ним вместе в Наблюдательном Посту. Снова шел дождь, да Ренетт, простудившись, осталась дома. Выкладывать ему всегда ваш покорный слуга далеко не неграмотный собиралась, же стоило ми токмо разоблачить рот, равно как сотрясение воздуха посыпались изо меня, наравне невейка с рваного мешка. Я не заманить кого куда и калачом безвыгодный могла их унять. В руке моя персона держала зеленую сумку из удочкой, равно на сердцах автор швырнула ее от дерева ниц торчмя на кусты, равным образом возлюбленная грохнулась на гущина ежевики.

— Что автор сих строк им, сопляки? — орун ваш покорнейший слуга на правах безумная. — Почему они невыгодный верят тому, сколько наша сестра рассказываем? Тогда для чего Томас принес ми это, — удалой знак во сторону канувшей ниже сумки не без; удочкой, — кабы моя персона неграмотный заслужила?

Кассис непонимающе смотрел сверху меня.

— Ты приблизительно говоришь, как бы хочешь кого-то карета подана перед расстрел, — насмешливо сказал он.

— Да пропал же! — забористо сказала я. — Я попросту думаю.

— Чтобы думать, необходимо голову иметь! — Он произнес сие прежним тоном, свысока, возмущенно равно инда презрительно. — Ты ась? же, считаешь, зачем ты да я сотрудничаем от ними, чтоб кого-то заарестовать alias сгноить? Вот что твоя милость сие понимаешь!

Он говорил от явным возмущением, да автор чувствовала, который тайком дьявол польщен. Да, подумала я, в частности таково ваш покорнейший слуга сие понимаю. Если хочешь знать, Кассис, вот поэтому и есть эдак оно равно вкушать держи самом деле. Но промолчала, всего лишь плечом повела.

— Ну равным образом наивная но ты, Фрамбуаз! — имеет большое значение произнес муж брат. — Видно, твоя милость да поистине чрезмерно мала, чтоб налезать на сии вещи.

И шелковица ваш покорнейший слуга поняла, в чем дело? аж спирт вместе с самого основные положения безвыгодный понял. Он соображал быстрее меня, а для начала да возлюбленный безграмотный ухватил, почто для чему. В оный ранний число во кинолента возлюбленный в открытую сильно струхнул, хоть вспотел, в такой мере сухожилие тряслись. И тогда, в некоторых случаях дьявол разговаривал не без; Томасом, ваш покорный слуга видела опаска на его глазах. Потом, исключительно попозже возлюбленный разобрался по-настоящему.

Кассис раздосадованно махнул рукой да отвернулся.

— Шантаж! — отчетливо бросил он, в духе плюнул. — Неужели отнюдь не поняла? В этом совершенно дело. Думаешь, им там, во Германии, сладко? Думаешь, после этого им паче живется, нежели нам тут? Что у их детей совершенно есть, равным образом ботиночки, равно шоколад, да всякое такое? Думаешь, равным образом им также подчас того а безграмотный хочется?

Я растерянно смотрела для брата.

— Да идеже тебе понять! — Я видела, аюшки? окрысился некто отнюдь не держи мое невежество, а сверху свое собственное. — Там у них те а самые дела, дура! — кричал он. — Они подбирают туточки всякое барахло, чтоб на дом отсылать. Разузнают, кто именно тутовник нежели живет, давай равным образом требуют плату после свое молчание. Помнишь, что-то спирт сказал для женщина Пети: «настоящий вороной рынок», «на всегда вкусы». Думаешь, ее бы легко таково отпустили, если бы б возлюбленный по малой мере кому-то по отношению ней рассказал? — Дыхание у Кассиса зашлось, как бы личиной спирт в ближайшее время расхохочется. — Как же! Ты слыхала, по образу они во Париже вместе с евреями расправляются? Ты оборона лагеря смерти слыхала?

Я опустошенно повела плечами. Ну да, автор этих строк для сие слыхала. Но фактически во Ле-Лавёз всегда казалось абсолютно неграмотный так. Конечно же, слухи до самого нас доходили. Но во моем мозгу они неизвестно почему связывались от лучом смерти изо «Войны миров». Представление насчёт Гитлере путалось во моей голове не без; фильмами Чарли Чаплина, со киношными журналами Ренетт, действительность мешалась вместе с вымыслом, слухами, придумками, ежедневные новости сливались со бесконечной историей звездных сражений после пределами далекой планеты бог войны да ночными полетами чрез Рейн, вооруженными бандитами равно расстрельной командой, немецкими подлодками да «Наутилусом», тот или другой во 00 000 лье лещадь водой.

— Шантаж? — спросила ваш покорнейший слуга тупо.

— Сделка, — уточнил Кассис резко. — Думаешь, честно, рано или поздно у одних кушать шоколад, кофе, хорошие ботинки, журналы, книги, а у других сего нет? Как твоя милость считаешь, должны они уплатить вслед за излишки? Поделиться даже если бы самую малость? Ну а ханжи, как бы мосье Тубо, вруны? Разве они в свою очередь безграмотный должны платить? Что им овчинка выделки стоит раскошелиться? И ничто им после сие никак не будет.

Похоже, некто повторял трепотня Томаса. И поелику отнюдь не принять в расчет аз многогрешный неграмотный могла. Я шатко кивнула. По-моему, сие Кассиса успокоило.

— Это но ни держи каплю безграмотный воровство, — продолжал возлюбленный настойчиво. — То, почто сверху черном рынке, оно по всем статьям принадлежит. Я просто-напросто слежу, с целью нам по головке отнюдь не погладили сообразно справедливости.

— Как Робин Гуд?

— Вроде того.

Я заново кивнула. Послушать его, что-то около стало по сию пору справедливо равным образом правильно.

Удовлетворившись, ваш покорнейший слуга пошла экстрагировать свою удочку с ежевичных зарослей, теша себя мыслью, аюшки? на конце-то концов автор ее заработала.

Часть третья

забегаловка держи колесах


0.

Прошло, наверно, месяцев пять, по образу умер Кассис, — возраст помощью три в дальнейшем праздник истории со Мамусей Фрамбуаз, — равно Янник из Лорой по новой заявились во Ле-Лавёз. Было лето, равно моя доченька Писташ гостила у меня со двумя своими детьми, Прюн [51] да Рикотом, [52] да пишущий сии строки жили счастливо. Детишки борзо подрастали, прелестные, как бы да их мать: Прюн — курчавая, не без; глазками-шоколадками, Рикот — сухощавый мальчик, щечки в духе персики. И приближенно бурлили они смеха ради равно проказами, что, глядючи нате них, меня неудержимо, до самого боли во сердце, несло во молодость. Клянусь, при случае они приезжали, планирование сороковник у меня на правах рукой сбрасывало. В так латона моя персона учила их обнаруживать рыбу, установлять закидушки вместе с наживкой, припасать сласти с жженого сахара равно разбираться конфитюр изо зеленого инжира. С Рикотом да мы со тобой совокупно читали «Робинзона Крузо» равным образом «20 ООО лье перед водой», а Прюн пишущий эти строки вкладывая душу врала ради то, какую необыкновенную рыбу вылавливала, равно рассказывала леденящие душу истории оборона коварные заговор Матерой.

— Рассказывали, как бы ежели ее поймаешь, а после отпустишь, симпатия исполнит твое заветное желание, однако есть расчет ее увидеть, пусть бы бы краешком глаза, да близ этом отнюдь не захватить — тебя ждет как бы ужасное.

Прюн заглянула ми на штифты своими бархатными глазками, уютно пристроив кайфовый рту внушительный палец. — Ужасное? Что? — прошептала возлюбленная от замиранием. Понизив голос, мы произнесла зловещим шепотом:

— Смерть, золотко мое. Пусть отнюдь не твоя. Того, кого твоя милость архи любишь. Ну, или — или единаче гаже того. Но однако равно, инда коли тебе удастся уцелеть, проклятье Матерой достаточно гнаться за чем тебя накануне самой могилы.

Писташ метнула возьми меня обвинительный взгляд.

— Не понимаю, мама, к чему твоя милость рассказываешь ей такие истории, — из упреком сказала дочь. — Хочешь, чтоб ей кошмары снились да чтоб возлюбленная описалась на кроватке?

— Я малограмотный писаюсь во кроватке! — запротестовала Прюн. Она ненасытно уставилась держи меня, теребя вслед руку: — Бабуля, а твоя милость видала Матерую? Видала? Скажи, видала?

Тут пишущий эти строки похолодела, жалея, в чем дело? затеяла данный рассказ. Писташ, нелюбезно взглянув, потянулась освободить Прюн у меня не без; коленей.

— Хватит, далеко не приставай для бабушке, Прюнетт. Уже уснуть пора, а твоя милость единаче равно зубки далеко не почистила, и…

— Ну, бабулечка, скажи? Ты ее видела?

Я прижала ко себя внучку, равно внутренняя вибрация хоть сколько-нибудь утихла:

— Знаешь, золотко, автор охотилась вслед за ней все лето. Как всего неграмотный пыталась ее поймать, равно сетями, равно получи леску, равно плетеной ловушкой, равным образом приманивала. Каждый будень устанавливала, проверяла вдвое на день, порой да чаще.

Прюн всерьез смотрела нате меня:

— Наверно, тебе куда хотелось, чтоб симпатия исполнила твое желание, да?

Я кивнула:

— Наверное.

— И твоя милость поймала ее?

Глазки у нее горели. От нее разило печеньем да свежескошенной травой, сказочно теплым, нежным ароматом детства. Старикам нужно, знаете ли, чтоб молодое было рядом, отпустило вспоминается.

— Поймала, — не без; улыбкой сказала я.

Широко раскрытые глазки во нетерпении впились во меня. Почти вполголоса Прюн спросила:

— И в чем дело? твоя милость ей загадала?

— Ничего далеко не загадала, золотко, — неслышно ответила я.

— Так симпатия невыгодный поймалась? Я покачала головой:

— Да нет. Я быль поймала ее.

Теперь равным образом Писташ смотрела для меня, ряшка ее было во тени. Прислонив пухлые ладошки ко моим щекам, Прюн с нетерпением спросила:

— И что?

Мгновение мы смотрела для нее. Потом сказала:

— Я малограмотный бросила ее на воду. Все-таки ваш покорный слуга поймала ее, да моя персона ее отнюдь не отпустила.

Хотя опять-таки безвыездно было неграмотный положительно так, сказала моя особа себе. Это никак не полностью правда. И автор этих строк поцеловала внучку, пообещав, в чем дело? доскажу эту историю впоследствии равным образом что-нибудь самочки безграмотный знаю благодаря чего надумала морочить ей старыми рыбачьими бреднями голову получай ночь. И вопреки возьми протесты Прюн, мы, уговорами да болтовней, уломали ее наконец-то ускакать спать. В эту воробьиная ночь век еще, в отдельных случаях на доме еще однако спали, ваш покорный слуга безвыгодный могла уснуть. Обычно закочумарить ми околесица отнюдь не стоило, так получай нынешний однажды многие время мы невыгодный могла обнаружить себя покоя, равно пусть даже вот сне ми явилась Матерая на глубинах темных вод, равно автор безвыездно тянула, тянула, тянула ее кверху, да будто бы ни я, ни симпатия ни из-за что-нибудь невыгодный хотели сдаваться.

В общем, вскорости потом сего равно появились Янник вместе с Лорой. Началось вместе с ресторана, сдержанно эдак пришли, на правах обычные посетители. Взяли brochet angevin да tourteau fromage. [53] Я полегонечку посматривала ради ними не без; мои кухонного поста, да они вели себя тихо, скандалов далеко не устраивали. Переговаривались в среде на вывеску вполголоса, неграмотный запрашивали сносно этакого с винного погреба равным образом держи оный в один из дней «мамусей» меня безвыгодный называли. Лора обворожительно улыбалась, Янник был ласков. Оба были архи любезны да во всем чрезвычайно довольны. Мне даже если было славно отметить, что-нибудь в настоящее время они уж невыгодный обнимались да отнюдь не целовались близ всех, равно пишущий эти строки аж снизошла одну каплю потрепаться не без; ними следовать капуцин из птифуром.

Лора постарела после сии три года. Похудела — возможно, на харадж моде, почто ей вовсе далеко не шло, — ее шерсть медного цвета были сокращенно острижены да прилизаны в голове, наравне шлем. И какая-то симпатия стала нервная, ведь равно профессия чешет себя живот, что примерно у нее в дальнейшем болит. Янник бери ранний взор под малограмотный изменился.

Бодрым голосом сказал, аюшки? от рестораном у них весь во порядке. Полно денег скопили. Весной собираются брякаться в Багамы, уж столько парение безвыгодный отдыхали вместе. О Кассисе говорили любезно и, в духе ми показалось, со искренним чувством утраты.

Мне полоз показалось, зачем мы была для ним несправедлива.

Я ошиблась.

Через пару дней они пожаловали ко ми сверху ферму, во вкусе раз в год по обещанию когда-никогда Писташ собиралась класть детей спать. Принесли во всех отношениях нам подарки — конфеты с целью Прюн да Рикота, дары флоры чтобы Писташ. Дочь смотрела получи и распишись них не без; натянуто-любезной улыбкой, так, соответственно моим наблюдениям, у нее выражалась антипатия, да те безусловно углядели во этом выражении некоторую придурковатость. Лора от назойливым любопытством, показавшимся ми отвратительным, рассматривала детей; симпатия так равным образом деятельность стреляла глазами на сторону Прюн, игравшей для полу сосновыми шишками. Янник расположился во кресле у камина. Я чувствовала себя затрудненно на присутствии Писташ, не проронив слова сидевшей рядом, равно надеялась, почто незваные краски спешно откланяются. Однако они в открытую безвыгодный собирались уходить.

— Еда была без труда великолепна, — шаг за шагом сказал Янник. — Твоя brochet, непонятно, как бы сие у тебя получается, только напрямую чудо.

— Нечистоты, — улыбаясь, сказала я. — Теперь столько их сливают во реку, аюшки? рыбища дословно лишь только ими да питается. По-нашему — луарская икра. Очень минералов много.

Лора ошалело уставилась держи меня. Тут Янник выдал бездумный хохотанье «хе-хе-хе», равным образом возлюбленная немедленно подхватила.

— Мамуся, во юморе тебе малограмотный откажешь. Хе-хе. Луарская икра. Ну твоя милость даешь!

Но ваш покорнейший слуга заметила, что такое? по части щуке они пуще безвыгодный вспоминали.

Потом заговорили оборона Кассиса. Сперва так, сносно особенного, вона папаша порадовался бы племяннице равно ее детишкам.

— Все твердил, наравне было бы хорошо, неравно б у нас родились детки, — сказал Янник. — Но Лоре около такого склада ее занятости….

— У нас впереди пока что сила времени, — только сколько не в резкой форме перебила его Лора. — Я во всяком случае до сей времени малограмотный старуха!

Я головой покачала:

— Нет, далеко не нет.

— К тому а во оный минута приходится было думать, что почерпнуть дополнительные накопления до уходу ради папой. Он ведь, мамуся, нам примерно шиш никак не оставил, — сказал Янник, грызя мое песочное печенье. — Все, сколько у него было, купили мы. Даже его дом.

Звучало правдоподобно. Кассис был невыгодный изо тех, который накапливает добро. Деньги утекали у него в ряду пальцев, превращаясь во дым, вернее, перетекали для нему на брюхо. Пока жил во Париже, всего равным образом знал, что-нибудь себя тешил.

— Мы, понятно, бери него безграмотный скупились, — сказала Лора вкрадчиво. — Мы бог любили бедного папочку, правда, chéri? [54]

Янник безотказно закивал:

— Как же, бог любили! Как никак не любить, такая широкая душа. Ни разу даже если никак не заикнулся по части своем праве держи дом, возьми достояние всякое. Надо же!

И глянул для меня, дернувшись по-крысиному.

— Что? Что такое?

Я вскочила не без; места, крохотку малограмотный расплескав кофе, со неловкостью чувствуя, аюшки? рядом сидит Писташ равным образом по сию пору сие слышит. Я в жизни не никак не рассказывала дочерям ни ради Ренетт, ни относительно Кассиса. Они в жизни не их безвыгодный видели; считали, сколько у меня отсутствует ни братьев, ни сестер. И в отношении своей матери ваш покорный слуга ни фразы им отнюдь не говорила.

Похоже, Янник оробел:

— Ведь спирт же, мамуся, приходится был наследовать текущий дом…

— Мы ко вы безвыгодный во претензии, но…

— Он а старший, а в области завещанию матери… — Так, минуточку! — Я пыталась подавить визгливые нотки во голосе, а ведь взвилась точно, в духе моя мать, что-то ажно Писташ заморгала. — Я не скупясь заплатила Кассису вслед за таковой дом, — сказала моя персона еще безграмотный в такой мере громко. — После пожара остались исключительно голые стены, в недрах постоянно выгорело, на одни балки торчали. Он бы ни вслед за в чем дело? в этом месте обретаться безвыгодный смог, правда да безвыгодный хотел он. Я. заплатила хорошие деньги, больше, нежели могла себя позволить, и…

— Все, все, все. Нет проблем! — Лора сверкнула глазами в мужа. — Никто неграмотный утверждает, аюшки? ваш уговор неправомерен.

Неправомерен!

Словечко по-под случаться самой Лоре: броское, самодовольное, от в точности рассчитанной подначкой. Я почувствовала, наравне мои сосиски сжали рама чашки вместе с горячим кофе, сверху кончиках проступили розовые пятна.

— Попытайся нас понять. — Это Янник, толстые ланиты лоснятся. — Бабушкино наследство…

Разговор принял томительный пользу кого меня оборот. Особенно вломно ми было оттого, в чем дело? подле нем присутствует Писташ равно от изумлением ловит каждое слово.

— Да миздрюшка с вы родимая мою аж на штифты далеко не видал, — отчетливо перебила автор этих строк племянника.

— Не во этом дело, мамуся, — борзо сказал он. — Главное на том, что-нибудь вы у нее было трое. И что такое? конец было поделено в троих. Ведь так?

Насторожившись, автор кивнула.

— А теперь, от случая к случаю несостоятельный папаня скончался, спросим себя: справедлив ли политзэк среди вами двумя товарищеский условность во отношении остальных членов семьи? — Янник произнес сие минус нажима, же зеницы у него возле этом блеснули, равным образом если на то пошло ваш покорный слуга внезапно злобно выкрикнула:

— Какой такого склада кулуарный договор? Говорю тебе, мы заплатила хорошие деньги! И бумаги подписала…

Лора положила длань ми получи руку:

— Янник ни получи лепту ни плошки противу вас, мамуся, малограмотный имеет!

— Еще чего! — дубак сказала я. Пропустив сие мимо ушей, Янник продолжал:

— Просто кое-кто могут подумать, в чем дело? экой договор, что был у тебя из бедным папой, человеком больным равным образом нуждавшимся во деньгах…

Я заметила, который Лора следит глазами после Писташ, равно ругнулась относительно себя.

— …к тому а равно невостребованная третья часть наследства, которая принадлежит тете Рен…

Наследство, хранящееся перед полом во погребе. Десять ящиков бордо, отложенных на оный год, эпизодически симпатия родилась, заложенных на плиткой, зацементированных поверху ото немцев, со временем выросших на цене вплоть до тысячи франков да в большинстве случаев ради каждую бутылку. Скорее итого — бессрочно законсервированная коллекция. Черт побери! Вечно Кассис во ответственных случаях неграмотный умел владеть язычище вслед за зубами. Я резким движением взорвалась:

— Это постоянно ей. Я неграмотный притрагиваюсь для этому.

— Понятно, который нет, мамуся. И постоянно же…

Янник неутешительно усмехнулся равным образом стал приблизительно похож нате мой брата, который у меня защемило сердце. Я мельком взглянула сверху Писташ: возлюбленная сидела выпрямившись, застыв получи и распишись стуле со каменным лицом.

— …все но воспрещено отнюдь не допустить, почто тетя Рен едва ли ли во ее положении может получи и распишись сие претендовать, благодаря тому невыгодный считаешь ли ты, ась? было бы правильно в целях всех остальных…

— Это всё-таки принадлежит Рен, — отрезала я. — Я для этому никак не прикоснусь. И вы невыгодный позволю, ноне моя воля. Понятно?

Тут вступила Лора. В этом черном платье, во желтом свете лампы личина у нее был какой-то болезненный.

— Простите, — сказала она, многозначаще посмотрев в Янника, — автор сих строк затеяли нынешний пара слов неграмотный по поводу денег. Разумеется, автор сих строк никак не ждем через вас, так чтобы ваша сестра отдавали родной дворец иначе кусок наследства тети Рен. Если этак прозвучало во наших словах…

Я огорошенно вскинулась: — Тогда какого граница однако это…

— У вы чай книга? — перебила меня, сверкнув глазами, Лора.

— Книга?

— Нам батяня рассказывал, — кивнул Янник. — Что твоя милость ему показывала.

— Книга вместе с рецептами, — произнесла Лора нате ошеломление спокойно. — Вы, надлежит быть, всегда ранее знаете наизусть. Может, дадите нам вглядеться — возьми время?

— Мы, вестимо же, заплатим вслед все, почто используем, — поспешил присыпать Янник. — Представь, так-таки сие сызнова возродит славное прозвание Дартижан.

Уж не чета бы некто сего имени неграмотный произносил. Если какое-то сезон в ми боролись смятение, очень да недоверие, в таком случае через сего «Дартижан» меня беспричинно охватил этакий ужас, аюшки? аз многогрешный смахнула со стола кофейные чашки, равным образом они разбились мертвецки относительно терракотовую плитку, положенную матерью. Я видела, как бы вот так штука смотрит сверху меня Писташ, да подавить родной досада была еще безграмотный на силах.

— Нет! Ни из-за что!

Мой голос, в качестве кого цвета огня пневматический змей, взметнулся для потолку маленькой кухни, да получай морг ми показалось, сколько я, вырвавшись с собственного тела, смотрю получи себя философски гордо да вижу неопрятную, востроносую женщину на сером мини равно от волосами, туго стянутыми бери затылке во пучок. Я увидела чужое отражение прозрения во глазах своей дочери, затаенную вражда племянника вместе с его женой, да сызнова гнев охватила меня, да получи и распишись момент аз многогрешный сорвалась.

— Знаю я, в чем дело? вас надо! — рычала я. — Не смогли получить Мамусю Фрамбуаз, нацелились для Мамусю Мирабель! Верно? — Дыхание колючей проволокой перехватывало на груди. — Не знаю, сколько вас Кассис наговорил, хотя неграмотный его сие работа равным образом никак не ваше. Этого вышел больше, умерло. Ее уж нет, равным образом ни царапина ваша милость ото меня никак не получите, ждите примерно сто лет!

Я задыхалась, гирло саднило через крика. Схватив от кухонного стола их новейший сувенир — коробку вместе с льняными платочками во серебряной обертке, — аз многогрешный раздраженно швырнула им на Лору.

— Забирайте свою взятку! — рявкнула мы хрипло. — Можете запихнуть сие себя на задницу, неравно угодно, нераздельно от вашими парижскими деликатесами, вашими ядреными подливками равно вашим бедным папочкой!

На минута наши не без; Лорой воззрения встретились, равно мы увидела в настоящий момент во них неприкрытую ненависть.

— Что ж, автор проконсультируюсь со своим адвокатом, — сказала она.

Меня начал исследовать смех.

— Вот-вот! С адвокатом! Чего да требовалось ожидать, верно? — Я расхохоталась во голос. — С адвокатом!

Янник попытался ее успокоить, на глазах у него блеснула тревога:

— Но, chéri, твоя милость опять-таки понимаешь, в духе мы… Лора злобно рявкнула:

— Да поезжай твоя милость нате мальчик со своими уговорами!

Я хохотала безудержно, во голос. Черные точки плясали на глазах. Лорины зенки ядовитой шрапнелью стрельнули на меня. Но возлюбленная взяла себя на руки. Сказала холодно:

— Простите. Вы просто-напросто никак не понимаете, что сие животрепещуще в целях меня. Для моей карьеры…

Янник пытался, малограмотный спуская не без; меня настороженного взгляда, надавить ее для двери.

— Никто безвыгодный собирался, мамуся, тебя огорчать, — затараторил он. — Мы заедем после, эпизодически твоя милость крошку отойдешь. Мы а безвыгодный добро пожаловать у тебя эту книгу насовсем.

Слова падали скользя, наравне рассыпавшиеся карты. Я захохотала громче. Ужас весь сильней охватывал меня, равным образом пусть даже в некоторых случаях они ушли да удивления достойно блудливо отзвучал на ночи визг шин их «мерседеса», у меня целое непропорционально в таком случае да занятие перехватывало во горле, взрывались всхлипы, соответственно мере того наравне иссякал муж адреналин, оставляя меня немощную, дрожащую.

Старую.

Писташ смотрела бери меня не без; непонятным выражением лица. Из спальни выглянула мордашечка Прюн.

— Бабуля? Что случилось?

— Ложись, солнышко, — бурно сказала Писташ. — Все хорошо. Все во порядке.

— Почему а бабуля кричала? — осторожно спросила Прюн.

— Нипочему, — глас дочери стал резким, отрывистым. — Марш на постель!

Прюн за неволю удалилась. Писташ прикрыла дверь.

Мы сидели молча.

Я знала, что-то возлюбленная заговорит, во вкусе только лишь созреет; у меня хватило ума ее далеко не подгонять. Лицо ее сохраняло фикция доброжелательства, хотя упрямая прожилина во ней до этого времени но сидела. Уж я-то понимала; хозяйка такая. Я помыла посуду, убрала. Потом взяла книгу равным образом притворилась, почто читаю.

Через какое-то период Писташ спросила:

— О каком сие наследстве они говорили? Я повела плечами:

— Да так… Кассис делал вид, как бы богач, гляди они равным образом опекали его на старости. Соображать желательно было. Вот равным образом все.

Я надеялась, аюшки? дочурка держи этом вопросы прекратит, хотя упрямая складочка пролегла у нее в ряду бровей, равным образом сие невыгодный сулило околесица хорошего.

— Я равным образом безграмотный предполагала, почто у меня кушать дядя, — сказала симпатия минус особого выражения.

— Мы с безвыгодный общались.

Молчание. Видно было, в духе возлюбленная переваривает постоянно в глубине себя. Как бы ми желательно остановить петляние ее мыслей. Но ваш покорнейший слуга безвыгодный знала как.

— Янник сполна на него, — сказала моя особа умышленно беспечным тоном. — Смазлив, только вне царя на голове. И хозяйка вертит им во вкусе ей вздумается.

Тут я, надув наигранно губы, изобразила Лору, надеясь призвать у Писташ улыбку, только брови у нее всего только мощнее сдвинулись.

— По-моему, они считают, который твоя милость его на чем-то надула, — сказала она. — Больного вынудила ухватить выкуп.

Я сдержалась от трудом. В этакий мгновение яд — бяка помощник.

— Вот что, Писташ, — бестревожно сказала я. — Ни слову сих людей далеко не верь. Вовсе Кассис безвыгодный был болен. А когда был, в таком случае никак не тем, насчёт нежели твоя милость думаешь. Пьянство довело его вплоть до нищеты, дьявол бросил жену вместе с сыном равным образом продал ферму ради долги.

Дочь не без; любопытством смотрела получай меня, да ми стоило деятельность невыгодный упасть держи крик.

— Послушай, совершенно сие было давным-давно. Все кончилось. Брата в отлучке во живых.

— Лора сказала, питаться покамест сестра. Я кивнула:

— Рен-Клод.

— Почему твоя милость ми безграмотный говорила? Я повела плечом:

— Мы не…

— …общались тесно, хочешь твоя милость сказать? — подхватила симпатия на полутонах да однажды вяло.

Снова изумительный ми зашевелился страх, равно аз многогрешный сказала резче, нежели желательно бы:

— Уж ты-то сие могла бы понять. Ведь да ваша милость из Нуазетт особо…

Слишком после драки кулаками не машут моя персона прикусила язык. Дочь передернуло, равным образом пишущий эти строки уж проклинала себя следовать близкие слова.

— Верно. Но ваш покорнейший слуга по малой мере пыталась. Ради тебя.

Черт подери. Как а аз многогрешный упустила, возлюбленная у меня по сию пору понимает. Все сии годы ваш покорный слуга держала ее вслед за тихоню, в обществе тем вторая моя дочурочка дичала будень от дня. Да, Нуазетт завсегда была моей любимицей, только предварительно нынешнего дня я-то думала, аюшки? умею сие скрывать.

Если бы Писташ была Прюн, пишущий эти строки бы прижала ее для себе, же в ту же минуту сверху меня сосредоточенно да студено смотрела сонными кошачьими глазами тридцатилетняя дева от едва-едва уловимой мучительной улыбкой получи губах… Я подумала в рассуждении Нуазетт, об том, по образу мы изо гордости равно упрямства отдалила ее с себя. Попыталась объяснить.

— Нас разбросало сделано целый ряд планирование тому назад. После… войны. Мать была… больна… равным образом наш брат разбрелись объединение родственникам. Мы безграмотный общались. — Это была полуправда, сообразно крайней мере столько могла пишущий эти строки отметить Писташ. — Рен уехала, стала… работать… во Париже. Она… возлюбленная в свою очередь болела. Сейчас возлюбленная на частной больнице под самым носом ото Парижа. Однажды моя особа навестила ее, но…

Как сие весь объяснить? Заведение не без; характерным запахом — вареной капусты, прачечной да болезней, — ревущие телевизоры во кротких стенах, населенных брошенными людьми, которые хнычут, отказываясь с тушеных яблок, которые временем орут доброжелатель для дружку от неожиданной злостью и, сдавливая слабенькие кулачки, пихают обидчика для бледно-зеленой стенке. Там был единодержавно личность на инвалидном кресле, единаче безграмотный старый, вместе с физиономией, похожей нате сжатый, всё на шрамах, мироед равным образом из вращающимися, полными безнадежности глазами. Он весь кричал: «Мне на этом месте нехорошо! Мне в этом месте нехорошо!» — всегда время, нонче ваш покорнейший слуга с годами была, в эту пору его гик далеко не произведение впредь до кой-как слышного гудения, в такой мере в чем дело? пусть даже ваш покорнейший слуга перестала принимать его горе. Женщина стояла во углу, повернувшись с лица ко стене, равным образом рыдала, равно миздрюшка невыгодный обращал бери нее внимания. И вновь одна — на постели, огромное, расплывшееся творение вместе с крашеными волосами, из круглыми белыми ляжками, от плечами, прохладными равным образом мягкими, вроде новее тесто, незлобно улыбалась самоё себе, черт знает что бормоча. Только альт был прежний, или моя персона бы ни после который неграмотный поверила своим глазам, — баритон маленькой девочки, бубнящей бессмысленные слоги, штифты пустые равным образом круглые, равно как у совы. Я заставила себя задеть ее руки.

— Рен, Ренетт!

Снова буква вялая улыбка, грациозный кивок, что будто бы во своих мечтах возлюбленная королева, а ваш покорнейший слуга ее подданная. Она забыла свое титул — беспричинно тихонько сказала ми медсестра, — однако в корне счастлива; нашла свою «радость», обожает телевизор, особенно мультики, равным образом покамест при случае играет радио, а ей расчесывают волосы.

— Правда, равно у нас случаются сильные приступы, — говорила сестра.

Все изумительный ми похолодело ото сих слов, жуть жестким да жарким узлом скрутился во животе.

— Мы просыпаемся посреди ночи.

Какое странное сие «мы»: что будто, какой-то принимая нате себя свойства новый женщины, сия способна освоиться на чувства старого, безумного человека.

— А от времени до времени я немножечко злимся, правда?

И симпатия прозрачно ми улыбнулась, юная блондиночка планирование двадцати. И на данный момент моя особа от экий насильно возненавидела ее после юность равно беззаботное невежество, в чем дело? инда немножечко ли малограмотный улыбнулась на ответ.

И поняла, что-то пунктуально в такой мере но улыбнулась автор этих строк сама, рано или поздно глядела сверху свою дочь, равным образом после сие возненавидела себя. Сделала снова попытку ослабить ситуацию.

— Видишь ли, — сказала моя персона виновато, — аз многогрешный ненавижу ветхость равно больницы. Я посылала деньги.

Этого барабанить невыгодный следовало. Но бывает, все, который ни говоришь, весь невпопад. Мать важно сие знала.

— Деньги, — надменно сказала Писташ. — Неужели сие во жизни главное?

Вскоре дочурочка отправилась спать, равно который раз в кругу нами на в таком случае латона всё-таки разладилось. Через двум недели возлюбленная уехала, незначительно раньше, нежели предполагалось, сошлавшись держи изнемогание равным образом получай подготовку для школе, да автор видела, в чем дело? малограмотный на этом дело. Пыталась покамест разок сиречь двуха изъяснить не без; ней, хотя безуспешно. Она как прежде замкнулась, суждение настороженный. Я заметила, зачем ей приходит бог не обидел писем, а тут-то нисколько никак не заподозрила. Мысли мои были заняты абсолютно другим.


0.

Через ряд дней задним числом истории со Янником равно Лорой появилась каста блинная получи колесах. Ее привез большой трейлер, припарковав на траве у дороги как бы раз в год по обещанию в противоположность «Сгêре Framboise». Из трейлера вышел молодка малолеток во красной вместе с желтым бумажной шапочке. В оный час моя особа была занята со посетителями равно особого внимания малограмотный обратила, поэтому, в некоторых случаях впоследствии среди бела дня выглянула изо окна, из удивлением увидела, что-то прицеп укатил, оставив у обочины миниатюрный фургончик, нате котором крупными красными буквами было написано «СУПЕР-ЗАКУСОН». Я вышла с магазина, чтоб не чета рассмотреть. С виду фургончик был необитаем, однако глаза были стянуты тяжелой цепью, возьми которой висел замок. Я постучала во дверь, да ответа никак не последовало.

На нижеупомянутый дата фургон-закусочная открылся. Я обнаружила сие к примеру во половине двенадцатого, в отдельных случаях нормально начинают подобный мои постоянные посетители. Между распахнутыми ставнями возник прилавок, надо ним раскинулся рыжий навес, а дальше тянулась вздержка вместе с цветными флажками, для каждом с которых значилось названьице равно ценник — «жареный бифштекс, 07 фр.», «жареная сосиска, 04 фр.» — равно до этот поры висела два сапога пара ярких плакатов, рекламировавших «Супер-Закусон», «Большой Классный Бургер» да всякие безалкогольные напитки.

— Похоже, конкуренты появились, — заметил Поль Уриа, появившийся словно бы на квадрант первого.

Я неграмотный спрашивала его, который закажет; спирт завсегда заказывал дежурное еда равно demi. [55] Вообще-то спирт бог не обидел никак не говорит, сидит себя получи и распишись своем обычном месте, ест верно нате отвали поглядывает. Я да восприняла сии болтовня на правах одну изо его редких шуток. Бросила насмешливо:

— Скажете тоже! Уж если, гувернер Уриа, конкурентом моей «Сгêре Framboise» способен какой-то фургонный купец машинным маслом, в то время время ми упаковывать кастрюльки да чиститься отселе подобру-поздорову.

Поль усмехнулся. В оный воскресенье дежурным блюдом были его любимые жареные сардины, а для ним выше- ореховый черный хлеб на корзиночке; дьявол ел безграмотный впопыхах и, что обычно, посматривал бери дорогу. Появление закусочной получи и распишись колесах почитай бы безвыгодный повлияло получай величина и круг посетителей блинной, на последующие банан часа автор этих строк хлопотала получай кухне, а моя официантка Лиз обслуживала клиентов. Когда моя персона заново выглянула во окно, у фургона ранее стояли двое, однако с молодежи, невыгодный моя клиентура, — деушка да парень. В руках у них были кулечки вместе с чипсами. Я повела плечами. Да нехай себе.

На нижеуказанный сутки их сделано накопилась дюжина, одна молодежь, равным образом пресса получи и распишись всю мощь гнало какую-то дикую музьжу. Несмотря сверху сильную жару, ваш покорный слуга прикрыла дверка блинной, только равным образом возле этом жестяные отголоски гитар да барабанов пробивались после стекло, а мои постоянные клиентки Мари Фенуй да Шарлотт Дюпрэ жаловались получи и распишись духоту равно велий шум.

На иной день-деньской сбор у фургона стала больше, маком громче, равно ваш покорнейший слуга никак не выдержала. Без двадцати двунадесять бери подступах ко фургону ваш покорнейший слуга моментально окунулась на толпу юнцов. Некоторых узнала, да было бог не обидел да городских: девчонки во купальных лифчиках, легких юбочках либо — либо джинсах, молодое поколение парень во мотоциклетных бутсах вместе с брякающими пряжками да вместе с поднятыми воротниками. Я приметила небольшую толику мотоциклов, уж припертых ко стенке фургона; для парам горелого масла равно пива примешивался зловоние бензина. Молодая, стриженная по-под машинку девчонка вместе с кольцом во ноздре внагляк глянула, рано или поздно моя особа подходила ко прилавку, равным образом оттеснила локтем, хоть сколько-нибудь малограмотный заехав ми на физиономию.

— Эй, мамаша, куда как безо очереди, — рявкнула она, далеко не вынимая жвачки из рта. — Че, малограмотный видишь, народность ждет?

— А, где-то твоя милость ждешь? А я-то думала, наоборот, обслуживаешь, — парировала я.

Девица опешенно уставилась; я, проигнорировав ее, пробилась вперед. Что ни говори, а Мирабель Дартижан выучила своих детей вслед словом сказать во сборник невыгодный лезть.

Прилавок был высокий; задрав голову, аз многогрешный увидала накануне из себя молодого парня планирование двадцати пяти. Хорош собою во крутом плане, сальные блондинистые волосенки по мнению плечи, из одной висячей серьгой во ухе — почитай бы крестиком. Глаза, пожалуй, да произвели бы получи меня оценка планирование сороковник тому назад, так нынче моя особа ультра- бабушка равным образом чересчур разборчивая. По-моему, старые пора перестали тикать эталонно тогда, когда-никогда мужской пол перестали переносить шляпы. Если барабанить серьезно, так несколько на его физиономии показалось ми знакомым, так между тем моя особа далеко не чрезмерно заострила получай этом внимание.

Мое имя, в духе выяснилось, знал.

— Доброе утро, женщина Симон! — сказал некто игриво-вежливо. — Чем обязан? Могу задать милейший burger américain, [56] рискнете попробовать?

Меня разбирал гнев, да аз многогрешный старалась сего безграмотный показывать. Судя по мнению улыбке, спирт ждал скандала да совершенно навеселе был его выдержать. Я лучезарно ему улыбнулась.

— Не сегодня, благодарю, — сказала я. — Но была бы благодарна, если бы б ваша сестра позаботились прикрутить свое радио. Мои посетители…

— Ну, каковой разговор! — Все этак гладко, культурно, бельма сияют фарфоровой голубизной. — Я нетрудно далеко не предполагал, который сие кому-то может мешать.

Девица от проткнутым носом у меня из-за задом надменно фыркнула. Я услышала, наравне симпатия буркнула своей подружке, такого склада а ободранной равным образом во шортах давно того коротких, ась? из-под них проглядывали мясистые ягодицы:

— Слыхала, в духе возлюбленная ми брякнула? Слыхала?

Молодой юнец улыбался, да моя персона не принимая во внимание радости почувствовала на его улыбке обаяние, прозорливость равно пока что нечто вплоть до боли, впредь до колик знакомое. Потянулся, подкрутил радио. Золотая цепочка нате шее; пятна пота проступают получи серой майке; руки, неумеренно нежные с целью кухонных дел. Что-то на нем было безграмотный то, отчего-то было далеко не так, равно неожиданно на глубине моей злости зародился страх.

Участливо:

— Так достаточно, мадемуазель Симон? Я кивнула.

— Чтоб ваш брат никак не думали, что такое? аз многогрешный деятельный сосед. Слова были нормальные, лишь старым порядком аз многогрешный невыгодный могла вырваться на свободу с чувства, примерно нечто неграмотный так, ась? засела на его холодном учтивом тоне непостоянно невыгодный чрезмерно явная насмешка. И во добившись своего, автор повернула обратно, хоть сколько-нибудь далеко не споткнувшись касательно ребордный скала перед нажимом молодняка со всех сторон — тогда их скопилось, нужно быть, фоска четыре, а ведь равно больше, — гудение их голосов засасывал, топил. Я бойко выбралась с толпы — выдерживать отнюдь не могу отзываться кого-то плечами — и, шествуя ко «Сгêре Framboise», услыхала из-за задом громовой хохот, что лже- недоросль только лишь равно ждал, когда-когда пишущий эти строки уйду, чтоб показать себя для мои счет. Я нелюбезно оглянулась, только дьявол сейчас стоял ко ми задом равно со отработанной легкостью вышлепывал сверху развал бургер из-за бургером.

Ощущение неприятности приблизительно да отнюдь не прошло. Я поймала себя бери том, что-то постоянно чаще выглядываю с окна, а эпизодически Мари Фенуй из Шарлотт Дюпрэ, те самые, которые прожитое жаловались получи шум, безграмотный явились на свое положенное время, аз многогрешный всполошилась невыгодный получи и распишись шутку. Да блистает своим отсутствием же, ни ложки страшного, убеждала пишущий эти строки себя. Подумаешь, токмо одиночный непринуждённый столик. Большинство моих посетителей пришли, вроде всегда. И постоянно а автор этих строк ловила себя сверху том, что такое? безотчётно вместе с некоторым восхищением наблюдаю следовать фургоном-закусочной, из-за тем, что сноровисто симпатия орудует, вслед за очередью, которая неизменно выстраивалась у дороги, вслед парнями равно девчонками, уплетавшими концентрат с бумажных кулечков равным образом пластиковых коробочек, все еще некто их обхаживал. Похоже, некто со всеми был еще в дружеской ноге. Стайка девчонок — во книжка числе да та, вместе с проткнутым носом, — приклеилась для прилавку, иные со жестянками содовой во руке. Другие от ленивым, апатичным видом стояли рядом, во вкусе бы эпизодически выставляя для прилики близкие буфера равно повиливая задом. Знаем ты да я сие «невзначай»!

В половине первого пишущий эти строки услыхала изо кухни хлюпанье мотоциклов. Жуткий звук, как бы предлогом вдруг включились изрядно отбойных молотков. Бросив кастрюльку, на которой моя особа помешивала bolets farcis, [57] моя особа выбежала получай дорогу. Грохот стоял невыносимый. Я зажала хлопалки руками, да постоянно непропорционально барабанные перепонки отдавали резкой болью — вероятно, вывод моих бесконечных ныряний на старой Луаре. Пять мотоциклов, которые вначале были прислонены для стенкам фургона-закусочной, в настоящий момент пыхтели неуклонно напротив, вследствие дорогу, равным образом их владельцы — вместе с тремя девчонками, сподручно пристроившимися сзади, — газовали что-нибудь питаться силы, хуй тем что рвануть, стараясь утереть нос корешок дружку объединение ухарству равным образом грохоту. Я заорала для них, а крик терзаемых двигателей чертовски было перекричать. Юнцы, ошивавшиеся поблизости закусочной для колесах, смеялись равным образом хлопали на ладоши. Я бешено замахала руками, безвыгодный на силах докричаться, мотоциклисты с подковыркой махнули на ответ, одиночный даже, взревев мотоциклом не без; удвоенной силой, вздыбился возьми задних колесах, согласно правилам гарцующая лошадь.

Это мнение длилось минут пять, вслед сие эпоха мои грибки успели сгореть, лопухи жгло ото звона, да умоисступление моя еще далеко не знала предела. Идти взывать ко хозяину фургона еще было некогда, хоть моя персона стоически решила сие сделать, насилу разойдутся мои посетители. Но для тому времени кузов сейчас оказался заперт, равно примерно пишущий эти строки обозленно колотила во ставни, последняя чулочная игла в колеснице ми отнюдь не открыл.

На нижеприведённый будень сызнова крикунья музыка. Я терпела, в перемещение того времени как могла, впоследствии отправилась пошатывать права. Народу с годами сейчас было ажно больше, нежели вчера, да некоторые, сделано меня признав, отпускали различные наглые шуточки, ноне автор пробивалась от толпу.

Сегодня ми поуже было неграмотный прежде вежливости; глянув держи владельца фургона, ваш покорнейший слуга рявкнула:

— По-моему, наша сестра условились!

Он широко, ровно амбарную дверца распахнул, осклабился:

— О чем, мадам?

На эту удочку автор этих строк пока что далеко не поддалась:

— Нечего создавать вид, почто малограмотный понимаете! Немедленно выключите свою музьжу.

По-прежнему любезно, а из до некоторой степени задетым видом потом моей яростной атаки дьявол прикрутил радио.

— Что вы, мадам. Я вконец отнюдь не хотел вам огорчать. Раз медянка ты да я вместе с вами сегодня такие тесные соседи, необходимо корешок для дружке приспосабливаться.

От гнева ваш покорный слуга даже если далеко не за единый вздох уловила страшный сигнал. Наконец дошло:

— Тесные соседи? Сколько но вас тутовник единаче намерены проторчать?

Он повел плечами.

— Кто знает? — Голос таковский бархатный. — Сами понимаете, что такое? такое свой бизнес, мадам. Это материя непредсказуемая. Сегодня густо, завтрашний день пусто. Как пойдет.

Тревога бахнула набатом, среди у меня похолодело.

— Ваш сарай есть расчет во общественном месте, — лаконично сказала я. — Полагаю, полиция, разве заметит, словно по мановению волшебной палочки вы равным образом турнет.

Парень покачал головой.

— У меня поглощать уполномочивание приткнуться здесь, получи и распишись обочине, — послушливо сказал он. — Все мои документы на идеальном порядке. — Тут симпатия взглянул держи меня вместе с таковой вежливо-наглой улыбочкой: — Ваши, надеюсь, тоже?

На моем лице безграмотный дрогнул ни единодержавно мускул, да в глубине ваш покорнейший слуга затрепетала, вроде рыба, выброшенная получай берег. Он несколько знал. От этой мысли на голове неприлично кругом. Господи, симпатия знает что-то. Я оставила его спрос вне ответа.

— И во что, — напев у меня держался молодцом, низкий, резкий. Голос женщины, безвыгодный знающей страха. Сердце на подреберье колотилось безвыездно сильней. — Вчера после этого мотоциклисты голоса учинили. Если снова однова позволите своим дружкам трогать моих посетителей, автор заявлю, аюшки? ваша милость нарушаете коммунальный порядок. Несомненно, на полиции…

— Несомненно, во полиции вас скажут, ась? повинен безвыгодный я, а самочки мотоциклисты, — однова пусть даже обрадованно подхватил он. — Послушайте, мадам, автор стараюсь, в духе могу. Но угрозы равно обвинения неграмотный лучшее вердикт проблемы.

Я ушла со странным ощущением вины, равно как личиной генератор угроз собственно я, никак не он. В ту нокаут ваш покорнейший слуга в таком случае равным образом занятие просыпалась, поутру отчитала Прюн ради то, аюшки? та пролила молоко, а Рикота вслед то, что-нибудь играл на сокер у самых грядок. Писташ посмотрела получай меня удивления достойно — из того самого вечера, рано или поздно приходили Янник не без; Лорой, автор почитай неграмотный разговаривали — равно спросила, здорова ли я.

— Здорова, — аллегро ответила моя особа равным образом безгласно вернулась во кухню.


0.

В последующие пора условия осязаемо ухудшилась. Пару дней музыки слышно никак не было, а там симпатия возобновилась, да сызнова громче, нежели прежде. Несколько однажды наезжала бригада мотоциклистов, и оный и другой присест бешено вопя моторами подле подъезде да присутствие отъезде, дико носясь за всей округе во погоне товарищ после дружкой равным образом издавая подле этом протяжные улюлюкающие вопли. Кучка посетителей у фургона ни возьми лепту безвыгодный уменьшилась, равно не без; каждым средь бела дня мы всё-таки длительнее равным образом длительнее подбирала разбросанные жестянки да бумагу в области обеим сторонам дороги. Что сызнова гаже — кузов стал коптеть да в соответствии с вечерам, со семи по полуночи — объединение странному совпадению во брегет работы мой кафе, — да моя персона с головы единовременно вздрагивала близ звуке включавшегося генератора, понимая, аюшки? моей тихой блинной грозит весь побольше разболтанный стритовый разгул. Розовая неоновая заголовок по-над прилавком гласила: «У Люка: Сандвичи, Закуска, Жареная Картошка», равным образом ярмарочные благовония кипящего масла, пива да жарких сладких вафель наполняли молчаливый ночной воздух.

Часть моих посетителей выражала недовольство, делянка легко перестала приходить. К концу недели семеро моих постоянных клиентов по отношению ко всему перестали ко ми ходить, а на обыденность стоячка целиком пустело. В воскресенье приехало было индивидуальность десятеро с Анже, так на оный встреча крик был особенно невыносимый, да они импульсивно поглядывали для толпу у дороги, идеже стояли их машины, равным образом около закрытие уехали, малограмотный запросив ни десерт, ни напиток бодрости и, почто подозрительно, неграмотный оставив инда чаевых.

Больше где-то тянуться безвыгодный могло.

В Ле-Лавёз блистает своим отсутствием полицейского участка, так глотать единственный gendarme, [58] Луи Рамондэн, сынок Франсуа, правда, пишущий эти строки особенно от ним условия малограмотный имела, благодаря этому почто некто изо тех самых семей. Ему сейчас для сорока, безвременно женился сверху девчонке изо местных, как-то развелся, с воли похож получай своего деда Гийома, того самого, со деревянной ногой. Не желательно ми от ним неотложно говорить, однако всё-таки в такой мере как пуля рушилось, слабо ни кинь — однако клин, что-нибудь на одиночку ми было еще малограмотный справиться.

Я рассказала Луи относительно фургон-закусочную. Про шум, оборона мусор, насчет моих посетителей, насчет мотоциклистов. Он слушал меня снисходительно, по образу всяк новожен засранец старую брюзгу, кивал, улыбался так, ась? у меня цыпки чесались поддать его сообразно лбу. Потом стал ничтоже сумняшеся равным образом весело, наравне мнимый имеет обязанности со старой пустынный тетерей, втолковывать, что, мол, временно до сейте поры и звания нет такого закона. Что «Сгêре Framboise» есть расчет бери главной дороге. Что из того времени, на правах моя персона появилась на деревне, поуже многое далеко не так, равно как раньше. Что спирт может, конечно, побеседовать от Люком, владельцем фургона, да да автор этих строк должна выказать понимание.

Уж я-то поняла. После видала Луи у фургона, ранее вне формы; спирт ворковал не без; хорошенькой девчонкой на белой майке равным образом джинсах. В одной руке держал жестянку вместе с пивом «Стелла», на непохожий — сахарную вафлю. Насмешливо улыбаясь, взглянул держи меня, нет-нет да и аз многогрешный шла мимо не без; корзиной вслед покупками. Но автор да бровью безвыгодный повела. Мне однако следовательно ясно.

Дальше условия во «Сгêре Framboise» пошлепали куда ему некуда. Теперь у меня стало быть частично пусто, пусть даже по мнению субботним вечерам, а получай неделе на дневные клепсидра да того пустее. Правда, остался Поль, преданный Поль, рядом своем непременном ежедневном дежурном блюде да demi, равно изо чистой благодарности вслед за сие мы стала снабжать ему пивчелло бесплатно, пусть бы хлеще одного стакана дьявол вовек невыгодный просил.

Моя официантка Лиз сообщила, сколько Люк остановился во «La Mauvaise Réputation», идеже по старинке сдаются комнаты.

— Не знаю, откудова он, — сказала она. — Кажется, с Анже. Заплатил следовать три месяца вперед, что-то около что, выходит, спешно отсюдова малограмотный уберется.

Три месяца! Это а примерно вплоть до самого декабря. Интересно, приближенно но ли складно бросьте валить его клиентура, эпизодически грянет мороз. Для меня холодные месяцы вечно были мертвым сезоном, ко ми маловато который заходил, в зимнее время одиноко малограмотный заработаешь. Теперь, ежели равно следом таково пойдет, мы равно последних посетителей могу лишиться. Лето — самая лучшая с целью меня пора, равно ради солнечные месяцы пишущий эти строки нормально умудрялась сконцентрировать столько денег, чтоб во достатке израсходовать перед весны. Но на сие лето… В такого склада ситуации, неутешительно признавалась аз многогрешный себе, видно, убытков безвыгодный избежать. Правда, сколько-то денег у меня было отложено, хотя опять-таки потребно равно Лиз нытье платить, равным образом во лечебницу к Рен посылать, равно зараза кормить, равно запасы делать, равным образом для топливо, равно получи и распишись прокат техники. И бабье лето бери носу, придется подсобников нанимать, им платить, несомненно сборщикам яблок, безусловно Мишелю Уриа после комбайн. Надо бы сызнова на Анже да дерть продать, равно сидр, чтоб уж на что один раз перебиться.

Все равно, похоже, придется круто. Тщетно аз многогрешный колдовала вместе с цифрами, прикидывала. Даже со внуками перестала носиться равно впервинку пожалела, в чем дело? Писташ приехала ко ми во сие лето. Она пожила до оный поры недельку да уехала, забрав Прюн равно Рикота, равно во глазах ее автор читала, сколько веду себя неразумно. Но автор этих строк никак не сумела разыскать во себя тепла, чтоб разинуть ей все, который у меня бери душе. Вместо нежных чувств ко дочери в утробе у меня засело как бы жесткое, холодное, твердое да сухое, по образу плодовая косточка. Когда наш брат прощались, ваш покорнейший слуга порывисто ее обняла равно отвернулась, никак не проронив ни слезинки. Прюн подарила ми охапку цветов, которые собрала получи лугу, равно меня одновременно обуял неприрученный страх. Я поняла, сколько стала такая же, в духе моя мать. Внешне суровая, бесстрастная, доверительно полная страхов да тревоги. Мне желательно затормозить цыпки ко дочери, объяснить, который симпатия здесь совсем ни близ чем, же отчего-то коврижки отнюдь не получалось. Мы воспитаны скрытничать ото всех домашние чувства. Эту привычку далеко не так-то просто-напросто переломить.


0.

Шли недели. Снова равно который раз аз многогрешный обращалась для Люку, но, выключая издевательски-корректных ответов, ни плошки невыгодный добилась. И никоим образом неграмотный могла избавляться через мысли, что-нибудь эдак аз многогрешный его попервоначалу видала, хотя идеже именно, восстановить в памяти малограмотный могла. Попыталась разведать его фамилию, глядишь сие самую малость подскажет, только на «La Mauvaise Réputation» некто платил наличными, а эпизодически пишущий эти строки пришла туда, кафешантан было плотно набито всё-таки теми но приезжими, аюшки? крутились близко фургона-закусочной. Правда, был со временем часть с местных — Мюрьель Дюпрэ равно братья Лелаки не без; Жюльеном Лекосом, — да во основном всё-таки нездешние, развязного вида девки во фирменных джинсах да купальных лифчиках да ребятушки на мотоциклетных кожаных штанах сиречь во шортах изо лайкры. Я отметила, который несовершеннолетний Брассо завел себя сладкогласный машина да биллиардный питание во придачу для сейчас имевшимся, видавшим намерение игральным автоматам. Похоже, невыгодный что-то около олигодон плохо шла торгово-промышленная деятельность на Ле-Лавёз.

Возможно, то есть вследствие чего несчастный поддержки автор этих строк никак не нашла. «Сгêре Framboise» находится держи дальнем конце деревни, получай анжейской дороге. Наша умет завсегда стояла получи отшибе ото всех остальных, да окрест бери расстоянии полукилометра других домов после этого малограмотный было. Только божий храм верно эстафета паче другими словами не так неподалеку; рано или поздно во церкви шла служба, Люк старался успокаивать свою публику. Даже Лиз, видевшая, какой-либо ухудшение дьявол нам наносит, находила ему оправдания. Я снова двукратно заговаривала не без; Луи Рамондэном, же не без; таким но успехом позволено было стать для усатому коту.

Рамондэн стоял получи и распишись своем: таковой индивидуальность общественной угрозы далеко не представляет. Если бы нарушил закон, обязанности другое. А где-то придется ми помириться вместе с тем, ась? возлюбленный ведет свою торговлю бочок что касается сторона со мной. Понятно?

Дальше стали бывать равно отдельные люди беды. Началось не без; малого. Сначала один человек для нашей улице поздненько ввечеру устроил фейерверк. Потом во двоечка ночи у меня лещадь окнами резвились мотоциклисты. Рано на ране автор этих строк обнаружила, в чем дело? завалено мусором мое крыльцо, разбито лупа парадной двери. Раз ночной порой байкер вперся бери поле, идеже у меня зрела пшеница, принялся исключать восьмерки, змеиться дальше равно сям, в таком случае равно деяние энергично притормаживая. Мелочь. Мелкие шалости. С тем кажется малограмотный свяжешь не ведь — не то а вместе с приезжими, что-то притащились следом. Потом кто-либо вскрыл портун курятника, да тама забралась лиса равным образом погубила всех моих бурых красавиц пулярок. В одну Морана моя особа лишилась десяти кур, отменных несушек. Сказала Луи, по-видимому бы воры равно нарушители — сие его дело, только симпатия по мнению сути меня а равно обвинил: дескать, аз многогрешный но равно далеко не заперла янус во курятник.

— Может, портун хозяйка распахнулась ночью? — сказал он, одарив меня подобный по-крестьянски добродушной да щедрой улыбкой, равно как примерно с нее одной мои куры способны воскреснуть.

Смерив его взглядом, мы иронически заметила:

— Запертые двери попросту в такой мере малограмотный распахиваются. А чтоб растворить навесной замок, весть хитрая нужна лиса. Это, Луи Рамондэн, преднамеренно учинил какой-то подлец, а тебе денежка платят после то, с целью твоя милость его нашел.

Глазки у Луи забегали, симпатия пробубнил вещь себя около нос.

— Что, в чем дело? твоя милость сказал? — вскинулась я. — Со слухом у меня, парень, законченный порядок, отнюдь не обольщайся. Да равным образом из памятью; ваш покорный слуга инда помню, как…

Тут автор этих строк торопко прикусила язык. Я чуточку было отнюдь не проговорилась, который помню, равно как его преклонных годов дед, в глазах двоится во стельку, со обмоченными штанами храпел вот эпоха пасхальной службы, затаившись на исповедальной кабинке. Но la veuve Simon ни по-под каким видом об этом пробовать малограмотный могла. У меня ажно в утробе похолодело с страха, что такое? ваш покорный слуга могу глупой сплетней себя выдать. Теперь ваш брат понимаете, вследствие этого автор этих строк старалась соблюдать подальше ото всех сих семеек?

Все а Луи перед результат согласился обглядеть мою ферму, всего лишь нуль никак не нашел, равно ми оставалось после этого со во всем осведомляться на одиночку. Признаюсь, утрата кур стала в целях меня тяжелым ударом. Денег, чтоб сметь из прилавка опять-таки таких дорогих, у меня никак не было. К тому но — кто такой скажет, неграмотный повторится ли такое опять? Словом, пришлось купить яйца возьми ферме старого Уриа, которой нынче заправляла замужняя близнецы сообразно имени Поммо; они выращивали сладкую кукурузу равным образом подсолнухи, а хлебные злаки продавали перерабатывающему заводу, зачем больше за реке.

Я понимала: вслед во всех отношениях сим нужно Люк. Понимала, только стать признаком сносно малограмотный могла, да сие лично сводило меня вместе с ума. Хуже того, автор далеко не могла понять, дьяволом ему постоянно это, равным образом злобность вот ми нарастала от каждым днем.

И вишь автор этих строк почувствовала, почто меня с нее распирает, ась? я, на правах переспелое яблоко, сейчас лопну. С того самого дня, в качестве кого лиса проникла во курятник, я, чуть-чуть начинало темнеть, дежурила лещадь окном не без; дробовиком, и, следует быть, странное сие было зрелище, разве б неизвестно кто увидел меня, сторожившую близкий баз на ночной рубашке, во легком плаще через равным образом от ружьем. Я купила новые висячие замки сверху калитка равно получай калитку во загон, ваш покорнейший слуга каждую Морана стояла получи и распишись часах, поджидая незваного гостя. Но ноль без палочки невыгодный появлялся. Мерзавец, видно, знал, зачем мы его караулю, несмотря на то отнюдуже некто был способным узнать, было непонятно. Мне следственно казаться, сколько некто читает мои мысли.


0.

Очень спешно бессонные ночи ми сильно аукнулись. Днем ваш покорнейший слуга была рассеянна. Забывала рецепты. Не могла вспомнить, посолила яичница тож нет, да солила опять тож невыгодный солила вовсе. Однажды, шинкуя лук, ваш покорный слуга задремала на ногах да классно порезалась и, всего-навсего очнувшись, увидела, что-то с рассеченного пальца хлещет кровь. Я стала нарушаться получи оставшихся клиентах, равным образом взять регтайм в эту пору гремела хоть сколько-нибудь потише равным образом мотоциклисты неграмотный эдак распоясывались, сообщение сейчас самоочевидно пошел, оттого что, исчезнув, мои прежние зрители лишше далеко не вернулись. Правда, во кромешном одиночестве моя особа неграмотный осталась. Сохранилось до этого времени маленько верных друзей, но, надлежит быть, равным образом у меня на крови, в духе у Мирабель Дартижан, засела сия настороженность, каста вечная подозрительность, благодаря тому на деревне мою матка да считали чужой. Я безграмотный нуждалась на жалости. Моя упорность отталкивала друзей да отпугивала клиентов. Злость питала меня, только лишь во ней мы черпала силы.

Поразительно, так особенно Поль в один из дней да совсем положил всему этому конец. В обыденщина возлюбленный был моим единственным посетителем, в соответствии с нему дозволено было удостоверять часы, симпатия приходил на одно равным образом так но момент равно сидел казаться час, ел да не проронив слова смотрел получи и распишись дорогу, около стулом у него безответно лежал его пес. По равнодушию, которое Поль проявлял ко фургону-закусочной, моя особа решила, аюшки? симпатия глуховат. Даже ми возлюбленный считанные разы ась? говорил, всего лишь «здрасте» равно «до свидания».

Как-то крат симпатия пришел, так ради столик, на правах обычно, малограмотный сел. И пишущий эти строки поняла: самую малость безграмотный так. Это было по образу присест сквозь неделю задним числом того, по образу лиса забралась во курятник, равным образом пишущий эти строки поуже баснословно устала. Пораненная изнаночная лапка у меня была значительно забинтована, да приходилось молить Лиз избивать овощь для того супа. Я старым порядком настойчиво пекла сладкие фабрикаты сама, — ваш брат представьте, вона это, избивать тесто, разве одна связи обернута целлофаном? Словом, беда непросто. Когда я, полусонная, вышла нате дальше некуда кухни, в таком случае насилу кивнула получи и распишись речь Поля. Он смотрел бери меня косо, стягивая беретка равным образом гася черную сигаретку в рассуждении притолоку.

— Bonjour, мадемуазель Симон.

Я кивнула, попытавшись выпустить улыбку. Усталость мерцающей серой пеленой заволокла по сию пору вокруг. Его фразы цепочкой букв втянулись во беспросветный туннель. Пес поплелся держи привычное луг почти столиком у окна, хотя Поль, безграмотный шевельнувшись, остался не двигаться не без; беретом во руке.

— Выглядите плоховато, — произнес возлюбленный во своей неторопливой манере.

— Я здорова, — в двух словах сказала я. — Просто спала плохо во эту ночь, смотри равным образом все.

— Похоже, никак не эту одну, — сказал Поль. — Что, бессонница?

Я буркнула:

— Обед сверху столе. Жаркое изо цыпленка не без; горошком. Остынет, греть далеко не буду.

Он с прохладцей улыбнулся:

— Вы олигодон хоть головой об стену бейся по-семейному со мной, учитель Симон. Что народище скажут?

Восприняв сие наравне очередную с его шуток, мы смолчала.

— Может, нежели могу помочь? — продолжал Поль. — Неладно они со вами обходятся. Кто-то полагается вступиться.

— Прошу, мсье, малограмотный утруждайте себя.

После стольких бессонных ночей у меня бери иллюминаторы несложно навертывались слезы, равным образом аж позднее сих скупых дружеских слов мы почувствовала, в духе защипало на глазах. Чтобы невыгодный отморозить себя, сказала скупо равно насмешливо, безграмотный глядючи возьми Поля:

— Отлично управлюсь сама. Но Поль далеко не отстал.

— Словом, можете получай меня положиться, — попросту сказал он. — Хочу, воеже ваша милость знали. Все сие пора я…

Я взглянула получи него — да за недолгий срок весь поняла.

— Не упрямься, Буаз… Я застыла, онемев.

— Не бойся, или моя персона возьми хоть кому-нибудь сказал? Молчание. Ясность пролегла в обществе нами растянутой жвачкой.

— Сказал, а?

Я покачала головой: — Нет.

— Ну таково вот, — возлюбленный нашел предприятие ко мне. — Вечно твоя милость безграмотный принимала ни через кого помощи, аж во те годы. — Пауза. — Ты абсолютно никак не изменилась, Фрамбуаз.

Странно. Я считала, зачем да.

— Когда догадался? — напоследях спросила я. Поль повел плечами.

— Скоро, — лаконически ответил он. — Пожалуй, равно как всего отведал у тебя kouign amann твоей мамаши.

А может, щуку. Что, невыгодный забыл я, выходит, добрую старую кухню?

И возлюбленный вновь усмехнулся на домашние обвислые усы — ласково, благодушно равным образом ужасно грустно.

— Видно, строго тебе пришлось, — добавил он. Резь на глазах стала пока что нестерпимей.

— Не будем об этом, — отрезала я. Он кивнул:

— Я далеко не говорун, — только лишь да сказал на ответ.

Потом засел из-за свое фрикасе, по временам прерываясь, взглядывая в меня от улыбкой, а крошку спустя пишущий эти строки подсела для нему — во конце концов, никого, опричь нас, во блинной чище безграмотный было — равным образом налила себя стаканчик «Gros-Plant». Некоторое период автор сих строк сидели молча. Потом моя особа уронила голову сверху княжение равным образом бесшумно заплакала. В пустом кафе-бар слышались только лишь мои глухие нытье согласен бряканье ножа об тарелку, на срок Поль автопилотом доедал своего цыпленка, неграмотный глядючи получи меня, далеко не говоря ни слова. Но моя особа чувствовала доброту его молчания.

Выплакавшись, моя персона сухо вытерла мурло передником.

— Теперь, кажется, моя персона смогу говорить, — сказала я.


0.

Поль умеет слушать. Я рассказала ему то, ась? невыгодный предназначалось ни единой оживленный душе; некто слушал молча, кивая момент с времени. Я рассказала ему для Янника да Лору, ради Писташ равным образом относительно то, что вне звука отпустила ее, насчет кур, оборона бессонные ночи равным образом вроде с гудения генератора на голове у меня примерно муравьи копошатся. Рассказала насчет близкие страхи вслед за свое дело, после себя, ради собственный ненаглядный дом, вслед за в таком случае место, которое отвоевала себя средь деревенских. Сказала, что-нибудь боюсь старости равно в чем дело? нынешняя молодняк возможно ми чуднее да круче, нежели были ты да я во юности, даже если подле том, что такое? нам довелось увидать умереть и малограмотный встать промежуток времени войны. Рассказала насчет приманка сны, оборона Матерую равным образом оборона апельсин, для Жаннетт Годэн со змеями. И помаленьку почувствовала, в качестве кого ожесточение изо меня утекает.

Наконец моя особа умолкла. Стало тихо.

— Нельзя дневалить каждую ночь. Изведешь себя, — сказал Поль.

— Иначе нельзя, — возразила я. — Ведь они во все непропорционально какой одну секунду могут заявиться снова.

— Будем стеречь объединение очереди, — прямо-таки сказал он. Вот так.

Теперь, если уехала Писташ не без; детьми, мы пустила его на гостевую комнату. С ним никак не было никаких забот, обслуживал себя сам, самовластно стелил себя кровать, самостоятельно прибирал ради собой. В основном вел себя незаметно, да весь но моя персона чувствовала его присутствие, спокойное, ненавязчивое. Оказывается, понапрасну ваш покорный слуга век держала его вслед черепаху. На самом деле нечто у него выходило инда быстрей, нежели у меня: тогда в частности возлюбленный на конце концов нащупал стройность посреди фургоном-закусочной равным образом сынком Кассиса.

Две ночи автор охраняли жилище через взломщиков — Поль вместе с двух поперед шести утра, ваш покорный слуга — не без; десяти вечера по двух ночи; равным образом аз многогрешный ранее чувствовала себя в полном смысле слова отдохнувшей, способной выстоять. Поддерживало да то, ась? ваш покорный слуга неграмотный одна, который питаться неподалёку кто-то. Понятно, почти что точно по мановению волшебного жезла соседи принялись судачить. В таком месте, что Ле-Лавёз, ни аза запрещено скрыть, да еще счета народу прознало, почто Поль Уриа забросил свою хижину у реки да перебрался ко вдовушке. Едва ваш покорный слуга входила на магазин, трезвон тама стихали. Почтальон, завозя письма, ми подмигивал. Кое-кто поглядывал нате меня косо, например, груша да его братство изо воскресной школы, хотя во основном гоминидэ тихонько равно высокомерно посмеивались. Луи Рамондэн как бы сказал, ась? вдовуха последнее сезон чудит равным образом теперь, мол, что и говорить почему. Как ни странно, бери миг ко ми вернулись многие с прежних посетителей, возможно, чтоб наяву убедиться, ась? слухи далеко не бесплодная болтовня.

Я внимания неграмотный обращала.

Фургон, естественно же, никуда неграмотный делся, гук равным образом беспокойство, доставляемые этой публикой, невыгодный унялись. Я прекратила попытки увестить Люка; имевшаяся во наличии господство смотрела бери по сию пору через пальцы, оттого нам не без; Полем оставалось рассчитывать всего получи себя. Мы занялись расследованием.

Теперь Поль с головы день-деньской пил свое demi на «La Mauvaise Réputation», идеже непрерывно околачивались мотоциклисты да городские девчонки. Расспрашивал почтальона. Нам помогала вновь равным образом моя официантка Лиз, пусть даже рядом том, сколько ми пришлось получай зиму откреститься ото ее услуг. Она посвятила на наше обязанности своего младшего брата Вьяннэ, да ныне ни один человек на Ле-Лавёз невыгодный был окружен стольким тайным вниманием, как бы Люк. И гляди который да мы из тобой обнаружили.

Он был парижанин. Переехал на Анже полгода назад. Имел деньги, равно немалые, швырял одесную да налево. Никто его фамилии доколе безграмотный знал, правда, некто носил маркиза из печаткой равным образом от инициалами «Л. Д.». Приглядел себя на этом месте пару девчонок. Разъезжал в белом «порше», какой-никакой держал бери заднем дворе «La Mauvaise Réputation». В целом снискал для себя симпатии, возможно, тем, который щедрой рукой угощал хлебающий народ.

Пока маленечко пользу кого решения проблемы.

Затем Поль предложил обглядеть фургон-закусочную. Я, конечно, сделано сие проделывала да раньше, за всем тем Поль подождал, на срок кузов закроется, а его обладатель безбедно перебазируется на погребок «La Mauvaise Réputation». Фургон был закрыт нате до сей времени замки правда сызнова возьми висячий, же за спиной оказалась металлическая табличка из регистрационным номером равно контактным телефоном. Мы просмотрели согласно адресной книге штучка телефона равно обнаружили, в чем дело? это… кабак «Aux Délices Dessanges», улочка мол Ромарэн, Анже!

Могла бы равно до тех пор догадаться.

Янник со Лорой малограмотный способны приближенно мелочёвка отчураться ото возможного источника прибыли. Теперь, узнав первичный пункт, аз многогрешный борзо сообразила, зачем ми одновременно показалось знакомым ряшка сего парня. Тот но только-только зоркий нос, умный, вразумительный взгляд, выпуклые скулы: Люк Дессанж — братан Лоры.

Первым поползновением было вскоре высказать во полицию — отнюдь не нашему Луи, а ездить на Анже, — сказать, ась? получай меня наезжают. Поль отговорил.

Мягко объяснил, что-нибудь доказательств нет. Без доказательств околесица выработать нельзя. Люк начистую никакого закона никак не нарушал. Вот коли застигнуть его вместе с поличным, в таком разе — конечно, так оный был чрезвычайно осторожен, больно хитер. А родственнички лишь равно ждут, чтоб ваш покорный слуга сдалась, равным образом позднее во желаемый минута — туточки по образу туточки равным образом со своими условиями:

— Мы не без; радостью поможем вам, мамуся! Сделаем все, сколько на наших силах. Кто прошлое помянет…

Я напрямую рвалась садиться на автобус, потащиться во Анже, поймать их на их логове, пригвоздить к позорному столбу во глазах друзей равным образом клиентов, проболтаться получай поголовно свет, чтоб однако знали, что такое? они подстрекатели равно шантажисты, — только Поль сказал: надлежит выждать. Нетерпение да злобность ранее стоили ми в большинстве случаев половины моих клиентов. И в узловой раз во жизни моя персона согласилась ждать.


0.

Через неделю они самочки пожаловали.

Это сотворилось на выходной день, равно во сделано три недели, что моя блинная была закрыта соответственно воскресеньям. Фургон-закусочная в свой черед далеко не работал — дьявол не без; точностью предварительно минуты повторял мои тикалы работы, — наша сестра не без; Полем сидели умереть и далеко не встать дворе, подставив ланиты последним лучам осеннего солнышка. Я читала, а Поль — спирт да сейчас, по образу на прежние годы, любителем чтения безграмотный был — просто, вроде видно, довольствовался праздным сидением равным образом ведь кое-где получи меня поглядывал, на правах по большей части добродушно, ненавязчиво, так стругал какую-нибудь деревяшку.

Услышав стук, аз многогрешный пошла размыкать калитку. Передо мной стояла Лора, деловая, во темно-синем, а петушком нее — Янник во угольно-черном костюме. Зубы во улыбке напоказ, во вкусе фортепьяно пианино. У Лоры на руках было громадное пересадок во горшке, со красно-зелеными листьями. Дальше порога аз многогрешный их малограмотный пустила.

— Кто-нибудь умер? — спросила автор этих строк холодно. — Я, например, нонче жива, вопреки получи весь ваши подлые старания.

Лора уязвленно поджала губы:

— Но, мамуся…

— Никаких тебе «но, мамуся»! — энергично оборвала моя персона ее. — Мне пленительно известны ваши грязные шантажистские фокусы. Правда, они невыгодный срабатывают. Умру, однако вы отнюдь не позволю сжать с меня ни гроша, приблизительно что-то скажи своему братцу, чтоб сворачивал свою зашкваренную телегу равным образом убирался отсюда. Мне ясно, на фигища некто явился, да даже если ваша милость сие малограмотный прекратите, то, клянусь, пойду во полицию равным образом до мелочей расскажу, который ваша сестра тутовник учиняете.

Янник, безусловно встревоженный, начал мемекать какие-то извинения, а Лора была сбита покруче. Изумление держи ее физиономии продержалось далеко не больше десяти секунд, уступив пространство жесткой, холодной усмешке.

— Я разом поняла, что-то ей отпустило сообщить безвыездно напрямик, — заметила она, презрительно взглянув держи мужа. — Все сии глупости ни вам, ни нам ни ко чему. Я уверена: вроде только лишь автор всегда разъясню, вас поймете, что-то некоторое состязание нам обоюдно выгодно.

— Валяйте, разъясняйте, — сказала я, скрестив для сиськи руки, — исключительно достояние моей матери принадлежит ми равно Рен-Клод, что такое? бы со временем ни наговорил вы выше- братец. И неграмотный об нежели тогда разговаривать.

Лора одарила меня щедрой, полной ненависти улыбкой:

— Неужели, мамуся, вас считаете, аюшки? нам нужно сие наследство? Ваши жалкие деньги? Боже избави! Как до чрезвычайности ваш брат относительно нас думаете.

Внезапно моя особа увидела себя их глазами: старица во грязном фартуке; темные, в духе сливы, глаза; зачесанные отворотти-поворотти да туго стянутые держи затылке волосы. Ощерилась для них, как бы вспугнутая собака; самоё ради верности ради дверную ручку держусь. Дыхание сперло, во горле как бы глушь терновника.

— Правда, особой свободы во деньгах у нас нет, — признался Янник. — Ресторанное деяние не долго думая отнюдь не возьми подъеме. Статья во «Hôte & Cuisine» немножко почто дала. И у нас проблемы с…

Лора взглядом заставила его умолкнуть.

— Мне сам гроши отнюдь не нужны, — повторила она.

— Знаю я, аюшки? тебе нужно, — метко сказала я, стараясь укрыть свою беспомощность. — Рецепты моей матери. Но тебе аз многогрешный их невыгодный дам.

Лора, все еще улыбаясь, смотрела нате меня. Я поняла: безграмотный лишь рецепты ей понадобились, да апатический килоом застрял у меня на горле.

— Не дам… — медленно слышно выдохнула я.

— Альбом Мирабель Дартижан, — покладисто сказала Лора. — Ее личные записи. Ее мысли, ее рецепты, ее тайны. Это бабушкино елдык да принадлежит по всем статьям нам. Преступно навеки утаить его через всех.

— Нет!

Слово грянуло неистово, примерно полдуши из из себя вырвало. Янник отступил для шаг, уступив помещение Лоре. Я задыхалась, как бы рыбина со дюжиной крючков на глотке.

— Послушайте, Фрамбуаз, ваша сестра но невыгодный можете вовек надевать во себя эту тайну, — поучительно сказала Лора. — Просто невероятно, ась? вплоть до этих пор пустое место отнюдь не догадался. Мирабель Дартижан, — возлюбленная раскраснелась, почти не похорошела с возбуждения, — одна с самых загадочных равно необъяснимых преступниц двадцатого века. Ни от того ни вместе с сей убивает молодого солдата, затем отстраненно взирает сверху то, равно как половину населения деревни каратели вслед за сие расстреливают, по прошествии времени просто, отнюдь не вдаваясь во объяснения, исчезает.

— Все безвыгодный так! — машинально вырвалось у меня.

— Так скажите же, наравне всё-таки было! — наступала Лора. — Я вас изумительный по всем статьям стану помогать. Это такая уникальная допустимость пройти на углубление тайны, моя персона предвижу, может выйти потрясающая книга.

— Книга? — изумленно повторила я.

— А который вам так, собственно, удивляет? — ранее разъяренно вскинулась Лора. — Я думала, вам по сию пору поняли. Сами сказали…

Язык у меня мнимый прилип ко небу. С трудом моя персона произнесла:

— Я решила, ваша сестра после рецептами охотитесь. Из ваших слов выходило, что…

— Нет же! — Лора от досадой тряхнула головой. — Мне нужен целый кляссер ради моей книги. Вы ужели отнюдь не читали мою брошюру? Разве вас малограмотный во курсе, ась? меня интересует сия тема? И когда-когда ото Кассиса да мы со тобой узнали, аюшки? Дартижан просто-таки наша родственница… Бабушка Янника… — Она осеклась, сжала мою руку. Пальцы у нее были длинные равно холодные, ногти перламутрово-розовые, такие но губы. — Мамуся, вас одна остались изо ее детей. Кассис умер. Рен-Клод невменяема.

— Вы да ее посетили? — спросила аз многогрешный на лоб. Лора кивнула.

— Ничего никак не помнит. Чисто растительное существование. — Она скривила губы. — Да да во Ле-Лавёз пустое место синь порох путного далеко не знает. Если да помнят, никак не говорят.

— Откуда такая осведомленность?

Ярость сменило холодящее душу прозрение: всё-таки много хуже, нежели автор подозревала. Лора повела плечами.

— От Люка, естественно. Я попросила его прифигачиться сюда, проучить кое-какие вопросы, упоить пару-тройку старых пройдох, ну, самочки понимаете. — И взглянула для меня испытующе, из вызовом: — Вы но заявили, примерно всё-таки вы ясно!

Я кивнула молча, потрясенная, малограмотный во силах возговорить ни слова.

— Признаюсь, ваш брат умудрились протомиться дольше, нежели дозволяется было вообразить, — продолжала Лора от некоторым восхищением. — Никому равно во голову далеко не пришло, что-то ваш брат ни капельки невыгодный скромная la veuve Simon, туземка Бретани. Здесь вы пусть даже почитают. Вы постарались бери славу. Никто ни аза неграмотный заподозрил. Даже дочери своей сносно малограмотный сказали.

— Писташ? — неумно вырвалось у меня; моя особа равным образом говорила, равным образом соображала, правильно умереть и малограмотный встать сне.

— Я черкнула ей пару писем. Думала, возлюбленная знает кое-что оборона Мирабель. Но оказывается, вам никогда в жизни ей шиш неграмотный рассказывали, так?

Господи, Писташ! Почва ускользала из-под ног, одно неверное течение — равным образом грянет новоявленный обвал, равно в который раз рухнет мир, что моя персона считала устойчивым.

— Ну а вторая ваша дочь? Давно у вы со нею были контакты? Она что-нибудь знает?

— Ты невыгодный имеешь права, малограмотный имеешь права, — пустословие прозвучали едко, что соль, заполнившая ми рот. — Тебе далеко не понять, зачем знать к меня оный дом, сия деревня. Если узнают…

— Ладно, ладно, мамуся! — У меня сейчас невыгодный было сил отпихнуть ее, а Лора ранее обнимала меня ради плечи. — Мы, понятно, вашего имени малограмотный упомянем. И хоть кабы оно всплывет — а вы придется покориться не без; мыслью, что-нибудь такое может случиться, — в этом случае да мы из тобой подыщем вас для того жилья другое место. Получше этого. В ваши годы эдак alias если сделано далеко не надлежит обретаться на таком старом ветхом доме. Кошмар! Тут даже если нормального туалета нет. Мы подыщем вы приличную квартирку во Анже. Ни одного репортера для вас далеко не подпустим. Что бы ваша сестра что касается нас ни думали, да мы из тобой станем в отношении вы заботиться. Мы но отнюдь не отморозки какие-нибудь. Мы хотим, так чтобы вас но было лучше.

С неясно отонудуже взявшейся принудительным путем ваш покорный слуга отпихнула Лору ото себя:

— Нет!

И туточки чрез пелену по меня дошло, аюшки? на этом месте Поль, сколько дьявол не проронив слова есть расчет следовать моей спиной, да позднее чрез выше- ужасть проросло равно расцвело пышным цветом злорадное ликование. Я невыгодный одна! Теперь близко со мной Поль, мои убедительный друг.

— Подумайте, мамуся, опять-таки сие но во интересах всей семьи!

— Нет!

Я шагнула, так чтобы застлать дверь, же Лора уперлась во очко своим высоким каблуком:

— Нельзя таиться вечно!

Тут в будущем шагнул Поль. Он говорил спокойно, не торопясь с паузами слова, тоном человека, ведь ли во полном согласии вместе с самим собой, ведь ли чуть заторможенного.

— Вы что, безвыгодный слышали, почто сказала Фрамбуаз? — произнес возлюбленный не без; сонной улыбкой, а ми подмигнул; после этого меня захлестнула теплота ко нему, согласен беспричинно внезапно, в чем дело? весь злинка исчезла. — Если аз многогрешный чисто понял, неграмотный нужна ей буква сделка. Так?

— Это вновь кто? — изумилась Лора. — Что спирт на этом месте делает?

Поль улыбнулся во отказ своей доброй, сонной улыбкой. И прямо-таки сказал:

— Друг. Самый старый.

— Фрамбуаз! — потянулась Лора по вине плеча Поля. — Подумайте надо нашим предложением. Подумайте, на правах сие важно. Иначе я бы ко вас безвыгодный обратились. Подумайте.

— Подумает, будьте уверены! — беззлобно сказал Поль да закрыл дверь.

Лора настоятельно принялась тараторить во янус снаружи. Но Поль задвинул щеколду да с целью верности цепочку накинул. Через толщу дерева пробивался крикливым зудением глас Лоры:

— Фрамбуаз! Одумайтесь! Я велю Люку уехать! Все достаточно снова что прежде! Фрамбуаз!

— Кофе? — спросил Поль, направляясь во кухню. — От него, понимаешь, легчает.

— Ишь какая! — сказала ваш покорнейший слуга дрожащим голосом, кивнув в дверь. — Вот негодяйка!

Поль повел плечами.

— Да Зиждитель из ней, — спроста сказал он. — Отсюда ее безграмотный ужасно слыхать.

У него безвыездно было просто, да я, выдохшись, подчинилась; спирт принес ми пламенный угольный кофеек со сливками, корицей равно сахаром равно обломок черничного челнок вместе с кухонного стола. Я ела равным образом гатер молча, да исподволь задор опять вернулся ко мне.

— Она безвыгодный отступит, — произнесла автор этих строк позднее долгого молчания. — Так alias иным способом довольно бери меня наседать, непостоянно неграмотный сдамся. И если на то пошло возлюбленная поймет, аюшки? тайны ми еще неграмотный удержать. — Я приложила руку ко лбу, ломило голову. — Понимает, никак не всегда но ми упорствовать. Это альтернатива времени. Долго приближенно отнюдь не протянется.

— Так твоя милость что-то же, капитулируешь? — спросил Поль спокойно, со некоторым любопытством.

— Нет! — нелюбезно ответила я. Он развел руками.

— Тогда что-что городишь ерунду? Куда ей впредь до тебя. — Тут неизвестно почему некто покраснел. — Сама знаешь: даже если захочешь, найдешь, в духе их одолеть.

— Одолеть? — Я чувствовала, почто вскинулась сварливо, что мать, так ни ложки от с лица поделать безграмотный могла. — Кого? Люка Дессанжа да его дружков? Лору от Янником? Еще двух месяцев далеко не прошло, а они уж пустили около склон безвыездно мое хозяйство. Раз вступили получи и распишись таковой путь, им всего лишь да остается, что-нибудь в будущем равно вперед, а для весне… — Я во отчаянии махнула рукой. — А буде у них языки развяжутся? Ведь счета безвыгодный надо… — Слова душили меня. — Всего-то перечислить отчество моей матери. Поль покачал головой.

— Не думаю, почто они получи и распишись сие пойдут, — удобно сказал он. — Уж только лишь безвыгодный сейчас. Им нужна зацепка, чтоб торговаться. Знают, нежели тебя шантажировать.

— Кассис однако разболтал, — истомленно сказала я. Поль пожал плечами:

— Это сейчас неважно. До поры они тебя оставят во покое: глядишь твоя милость одумаешься, глядишь удастся тебя убедить. Им нужно, чтоб твоя милость самочки согласилась, до доброй воле.

— И что? — паки в ми встрепенулась прежняя злость. — И как долго сие продлится? Месяц? Два? Что не грех выработать после двуха месяца? Да ми как например общностный година ломай голову, по сию пору в равной степени ни впредь до что такое? не…

— Неправда. — Поль произнес сие ровно, минуя тени упрямства, вынимая изо нагрудного кармана единственную, смятую сигаретку равным образом чиркая спичкой что до великий палец. — Стоит который тебе задумать, неизбежно сделаешь. Так спокон века было. — Тут спирт глянул держи меня через огонька своей сигареты равно улыбнулся чуть грустной своей улыбкой. — Как тогда, помнишь? Поймала что ни говори Матерую, а?

Я замотала головой:

— Тогда — нимало другое дело!

— А по-моему, ахти схоже, — сказал Поль, затягиваясь едким дымом. — Прими сие для сведению. Охота получай рыбу, возлюбленная многому на жизни учит.

Я растерянно взглянула нате него. Он продолжал:

— Возьми эту Матерую. Ведь посчастливилось но ее застать тебе, а в большинстве случаев никому.

Я задумалась, вспоминая себя на домашние девять лет.

— Я для реке присматривалась, — сказала мы потом молчания. — Изучала ухватки старой щуки, идеже симпатия кормится, чем. И ждала. Мне повезло, лишь только равным образом всего.

— М-да… — Снова вспыхнул огонек сигареты, Поль выпустил химера изо ноздрей. — Представь, зачем данный Дессанж — рыба. Ну? — Тут возлюбленный усмехнулся. — Выясни, нежели кормится, определи верную наживку, равным образом некто твой. Что? Не так?

Я смотрела для Поля. — Что, говорю, далеко не приблизительно разве?

Может, да так. Узкий звонкий лучик надежды сверкнул во моей душе. Может быть.

— Стара я, воеже сражаться, — сказала я. — Старая стала, устала.

Поль прикрыл своей заскорузлой потемневшей ладонью мою руку равно не без; улыбкой сказал:

— Для меня — нет.


0.

Конечно, симпатия прав. Рыболовство — отличная учебное заведение жизни. Помимо всего, Томас да этому меня научил. В год, от случая к случаю автор сих строк подружились, пишущий сии строки бесчисленно разговаривали. Иногда присоединялись Кассис из Рен, равно между тем беседа переходил бери предметы мелкой контрабанды: жвачка, шоколадка, баночка крема в целях Рен, апельсин. Похоже, у Томаса имелся обильный клад сих прелестей, равно дьявол раздавал их не без; небрежной легкостью. Тогда спирт непоколебимо являлся один.

После разговора от Кассисом на нашем стан получай дереве ваш покорнейший слуга поняла, аюшки? у меня вместе с Томасом целое отчетливо обозначилось. У нас были близкие инструкция — неграмотный дурацкие, навязываемые нашей матерью, а простые, понятные равным образом девятилетнему ребенку: во всякое время начеку; самовольно себя голова; равные внутренние резервы про всех. Мы трое еще столько времени слонялись беспризорниками, в чем дело? в целях нас было неописуемым, даже если да тайным, счастьем приваливание нового наставника — взрослого, олицетворявшего на вывеску порядок.

Помню, в одно красота время я на троих его ждали, а Томас опаздывал. Кассис по старинке звал его «Лейбниц», а ты да я со Рен уж века звали в соответствии с имени. В оный с утра до ночи Кассис был какой-то легковозбудимый равно угрюмый, уединился, сидел держи берегу, кидал на воду камни. Утром у них из матерью вышла шумная сшибка за какому-то ничтожному поводу:

— Был бы жив отец, твоя милость бы безграмотный посмел со мной таково разговаривать!

— Был бы жив отечественный отец, некто бы только лишь тебя равно слушал!

От ядовитого ее языка Кассис, равно как всегда, сбежал с дома. У него во хижине для дереве хранилась отцовская охотничья куртка, равно спирт сидел нахохлившись, завернувшись во нее, на правах анахронический чероки во одеяло. Если Кассис на отцовской куртке — сие малограмотный для добру, равно наш брат от Рен его далеко не трогали.

Вот приблизительно спирт да сидел у реки, нет-нет да и пришел Томас.

Томас разом постоянно заметил и, далеко не говоря ни слова, присел крохотку на известном расстоянии получи берегу, дальше сообразно течению.

— С меня хватит! — едва бросил Кассис, далеко не смотря в Томаса. — Я поуже малограмотный ребенок. Мне проворно четырнадцать. Хватит, наигрался.

Томас снял армейскую шинель, кинул Ренетт, чтоб пошарила за карманам. Я лежала в животе получай берегу равно следила следовать происходящим.

Кассис продолжал:

— Комиксы, шоколадки, всякая дребедень. Война идет. А тута чушь одна. — Он исступленно поднялся. — Глупости. В проказа играем. Отцу моему голову снесло, а тебе, чистоплюю, даже бы хны.

— Ты где-то думаешь? — отозвался Томас.

— Я думаю, что-нибудь твоя милость мутный бош! — рубанул Кассис.

— А неужели пойдем, — сказал Томас, вставая. — Девочкам быть здесь, ясно?

Рен чрезвычайно обрадовало, сколько позволяется в какой мере благоугодно перелистывать глянцевые журналы, извлеченные с карманов шинели. Оставив ее из-за сим занятием, автор этих строк незаметно, прячась во кустах, пригибаясь ко мшистой земле, скользнула вслед за Томасом да Кассисом. Их голоса, во вкусе пылинки света чрез листву, просачивались ко ми издалека.

Слышно было неважно. Я притаилась около поваленным деревом, стараясь безвыгодный дышать. Томас снял не без; плеча пэтээр равно протянул Кассису.

— На-ка, возьми. Почувствуй, каково.

Судя за тому, на правах взял его Кассис, ружьище было тяжелое. Он вскинул его, прицелился на немца. Томас равно бровью невыгодный повел.

— Моего брата расстреляли вроде дезертира, — сказал он. — Он лишь окончил военное училище. Ему было девятнадцать. Он испугался. Он был пулеметчик; видно, ошалел с пулеметного стрекота. Это сотворилось на одной французской деревушке во самом начале войны. Я думаю, буде бы моя персона был рядом, аэрозоль бы ему помочь, когда-то подбодрить, предохранить через беды. Но меня со временем неграмотный было.

— Ну равно что? — Кассис от ненавистью смотрел в него. Томас в духе мнимый да безграмотный слыхал:

— Он был во семье любимчиком. Вечно Эрнсту доставалось очищать кастрюльки, рано или поздно мама готовила. Эрнста старались вывести ото черной работы. Эрнст был гордостью родителей. А я… Я был работягой, считалось, что такое? всего лишь равным образом гожусь, чтоб тягать пища несомненно питать свиней. Только равным образом всего.

Теперь Кассис слушал. Казалось, надсада посредь ними накалилось перед предела.

— Когда пришло извещение, автор этих строк был в домашних условиях в побывке. Принесли сие письмо. Старались хранить на тайне, же вследствие полчасика во деревне сделано совершенно знали, почто сынок Лейбница дезертир. Моих родителей сие донесение совсем ошарашило; как бы молнией поразило.

Я решила почти прикрытием упавшего дерева подлезть поближе. Томас продолжал:

— Самое смешное, ась? у нас во семье в частности меня во всякое время считали трусом. Я вовек безвыгодный высовывался. На кол невыгодный лез. Но из сего момента автор этих строк стал героем на глазах моих родителей. Неожиданно аз многогрешный занял поле Эрнста. Будто его равно никак не было. Как примерно автор этих строк был у своих родителей одинокий сын. Я стал пользу кого них всем.

— Это но ужас, что… — едва слышно прозвучал звук Кассиса.

Томас кивнул.

Кассис тяжко вздохнул, мнимый захлопнулась массивная дверь.

— Он неграмотный вынужден был умереть, — сказал брат. И ваш покорнейший слуга поняла, что-нибудь сие спирт по отношению нашем отце. Томас стоял и, на лицо невозмутимо, ждал.

— Ведь всегда знали, что за некто умный. И обладать с лица спокон века умел. — Кассис взорвался: — Он был малограмотный трус! — равно метнул зырк для Томаса, будто бы задетый его молчанием.

Руки да гик брата дрожали. И снег в голову симпатия стал кричать, громко, мучительно, автор едва-едва разбирала слова, которые со безудержной яростью рвались с него вон:

— Он невыгодный в долгу был умереть! Он обязан был жить, чтоб до сей времени таким образом ясней, чтоб целое выходит лучше. А за сего возлюбленный ушел получи войну и, на правах дурак, дал себя изодрать бери куски! И наместо него остался я, равным образом я… я… безвыгодный знаю теперь… что-то уделывать равно ка-а-ак…

Томас подождал, в эту пору целое кончится. Это длилось конец долго. Потом дьявол протянул руку равным образом равно как ни на нежели безграмотный в прошлом забрал у Кассиса ружье.

— Такова судьба героев, — бросил он. — Они неграмотный успевают достукаться прежде исполнения желаний, правда?

— Я был в силах тебя убить, — мрачно буркнул Кассис.

— Противодействовать позволено по-разному, — сказал Томас.

Почувствовав, ась? у них истасканно получи мировую, моя особа стала помалу пятиться назад через кусты, чтоб они, нет-нет да и обернутся, меня невыгодный заметили. Ренетт по старинке сидела получи книжка а месте, погрузившись на рассматривание журнала «Cine-Mag». Минут чрез пятерка появились Томас со Кассисом, обнявшись, что братья. На Кассисе красовалась быстро надетая набекрень немецкая пилотка.

— Возьми себе, — предложил Томас. — Для меня далеко не предмет внимания вторую такую найти.

Наживка была заглочена. С сего момента Кассис стал его рабом.


0.

Наше забота потрафить Томасу удвоилось.

Любое, самое ничтожное извещение сносилось ко нему во копилку. Мадам Энрио скрытно ото всех получи и распишись почте вскрыла какой-то пакет. В скоромный лавке Жиль Пети продает кошачье мясо, а выдает вслед кроличье. В «La Mauvaise Réputation» Мартэн Дюпрэ во разговоре от Анри Друо поносил немцев. Говорят, получай огороде вслед за домом у Трюрианов перед капканом припрятан радиоприемник. А Мартэн Франсэн равным образом совсем коммунист. И Томас наведывался ко сим людям якобы, чтоб выбраковать съестные припасы интересах солдат, а уносил вместе с внешне да что-нибудь снова — ведь полные карманы бумажных денег, ведь одежда не без; черного рынка, так бутылку вина. Иногда жертвы поставляли ему дополнительную информацию: оборона чьего-то парижского родственника, которого прячут на погребе на центре Анже; оборона то, по образу возьми задворках кафешантан «Рыжий кот» кого-то пырнули ножом. К концу возраст Томас Лейбниц знал половину тайн во Анже равно двум третьих — во Ле-Лавёз, а во казарме почти матрасом у него поуже скопилось приличное состояние. Он именовал сие противодействием. Чему, ставить точки над «i» невыгодный требовалось.

Деньги симпатия посылал на дом на Германию, да моя особа постоянно гадала, каким но образом. Надо думать, находились каналы. Портфели дипломатов, курьерские баулы, продовольственные составы равным образом санитарные грузовики. Столько возможностей для того молодого предприимчивого человека присутствие хороших-то связях. Он подменял приятелей в области части, дабы чаще бывать для фермы. Подслушивал всякие злословие у дверей офицерской столовой. Он нравился людям, ему доверяли, ему рассказывали. И некто нисколько малограмотный забывал.

Это было рискованно. Он некогда ми сие сказал, при случае наш брат в одно идеал время вместе с ним встретились у реки. Малейший неверный шаг равным образом — расстрел. Но присутствие этом зенки у него хулигански смеялись. Попадаются до невозможности дураки, от улыбкой говорил он. Дурак станется расслабиться, лишиться бдительность, а ведь равно сделаться алчным. И Хейнеман, равно остальные — дураки. Сначала они ему были нужны, да в настоящее время дьявол понял, что-нибудь одному безопасней. Они — безрезультатный балласт. У каждого близкие слабости. Толстяк Шварц загон держи девочек. Хауэр — пьяница. Ну а Хейнеман из его бесконечными почесываниями равным образом нервным тиком — честный соперник на психбольницу. Нет, рассуждал Томас лениво, в горизонтальном положении для спине со стебельком клевера во зубах, выгодно отличается сидеть на одиночку: следить, затаившись, равным образом пускай некоторые лезут сверху рожон.

— Возьмем, ко примеру, твою щуку, — сказал симпатия задумчиво. — Если б симпатия всегда эпоха лезла возьми рожон, ни вслед за сколько бы эдак до второго пришествия во реке невыгодный прожила. Она пищу ищет получай дне, примерно болезнь у нее хватает остры, чтоб поохотиться из-за каждый речной рыбиной. — Он умолк, откинул стебелек клевера, приподнялся, сел, устремив лицезрение для реку. — Она понимает, Уклейка, что-нибудь из-за ней охотятся, равно возлюбленная затаилась для дне, питаясь всяким гнильем, отбросами равным образом илом. На дне-то безопасней. Смотрит, по образу часть рыбы, поменьше, подплывают невдали ко поверхности, видит, на правах их брюшко посверкивает сверху солнце, равным образом наравне всего-навсего одна зазевается, вещь ее отвлечет, щучина — хап!

Он нелицеприятно захлопнул ладони — лже- щучьи челюсти ухватили невидимую жертву.

Я зачарованно смотрела получи него.

— Она обходит яма да ловушки. Она узнает их издали. Другие рыбы хищно хватают наживку, же старуха щурок однако ждет, воеже найти момент. Она умеет ждать. Она знает, зачем такое наживка; согласно правилам знает. Фальшивая искушение от ней безвыгодный пройдет. Только бери живую может пойти, несомненно равным образом ведь неграмотный произвольный раз. На щуку нужен изворотливый рыбак. — Он улыбнулся. — Знаешь, Уклейка, нам из тобой неграмотный мешает у старой щуки подучиться!

Его стихи запали ми на душу. Мы виделись однова во двум недели, временем однажды на неделю, разок alias двуха вдвоем, чаще совокупно из Кассисом да Рен. Обычно сие происходило во четверг, автор встречались у Наблюдательного Пункта, откудова шли во высокоствольник иначе сообразно берегу реки, подальше через деревни, чтоб последняя ганшпуг в колеснице нас невыгодный увидел. Томас сплошь и рядом надевал штатское, припрятав на хижине получи дереве военную форму, — чтоб избежать лишних вопросов. По черным с целью матери дням автор этих строк прибегала ко мешочку от апельсиновыми корками, чтоб, доколе я встречаемся не без; Томасом, симпатия безграмотный выходила изо своей спальни. В остальные житье-бытье автор вставала рано, во половине пятого, равно уходила удить предварительно того, в качестве кого полагалось производить роль по мнению хозяйству, стараясь отбирать самые тенистые равно тихие места для Луаре. В ловушки про раков у меня набиралась живая наживка, идеже аз многогрешный равно держала ее, чтоб нахлобучить бери новую удочку. Потом легким движением раскидывала рыбешек по части воде, с тем они бледным брюшком проскользили до поверхности, чтоб прохождение взбудоражилось жизненный приманкой. Таким посредством ми посчастливилось выследить порядочно щук, да молодых, длиной безвыгодный пуще фута каждая. Я постоянно в одинаковой степени развесила их для Стоячих Камнях около из высохшими вонючими водяными змеями, торчавшими немного погодя не без; лета.

Я, наравне равным образом щука, ждала.


00.

Начался сентябрь, титанида повернуло для осень. Было по старинке жарко, во воздухе стоял фимиам нового урожая, непроницаемый равным образом вязкий, со сладким медовым привкусом гнилья. Безжалостные августовские дожди погубили бездна фруктовых плодов, уцелевшие почернели с облепивших их ос, хотя я снимали равным образом их. Потерь да мы не без; тобой сделать возможным себя безграмотный могли, равно то, который грешно было сбыть на свежем виде, могло присутствовать переработано получи зимние запасы, варенья да наливки. Мать организовывала эту операцию, снабдив нас толстыми перчатками да деревянными щипцами, с целью согласовывать из владенья плоды. Помню, на оный годок осы были особенно неистовы, — возможно, предчувствовали доход осени равным образом свою скорую гибель. Несмотря сверху перчатки, они жалили нас беспрестанно, в отдельных случаях я кидали подопревшие дары помоны на огромные кипевшие для огне кастрюли. Сначала на джем доставалось на орехи бог не обидел ос, да Рен, далеко не выносившая одного вида насекомых, положительно билась во истерике, от случая к случаю ей приходилось залавливать дуршлагом полуживых ос со вспененной густокрасной поверхности. Вздымая льгота сливового сиропа, возлюбленная из принудительно отшвыривала полудохлых ос для дорожку, равно для ним безотлагательно сползались полчища живых соплеменниц. Мать сие вывело изо себя. Мы невыгодный имели компетенция чёрт ладана экий мелочи, что осы, равно даже если Рен визжала либо — либо хныкала, рано или поздно автор сих строк собирали из владенья сливы, кишащие насекомыми, матерь обращалась вместе с ней с огромной форой круче, нежели обычно.

— Что орешь, в духе придурочная? — взорвалась она. — Кто вслед за тебя хорэ сливы собирать? Думаешь, ты да я вслед тебя сие будем делать?

Рен вместе с лицом, искаженным омерзением равно страхом, бесшумно скулила, выставив под собою растопыренные руки.

Мать разъярилась безвыгодный нате шутку. Голос взвился злобным осиным жужжанием:

— Собирай, отнюдь не в таком случае твоя милость у меня без дальних слов схлопочешь! Она отпихнула Рен для куче слив, по-над которой автор сих строк трудились, для вязкой, гниющей массе, кишевшей зловредными осами. Оказавшись посредь осиного роя, Ренетт завизжала да отскочила взад ко матери, зажмурившись, равным образом отчего далеко не видела, что ту через ярости перекосило. Мать сначала примерно замерла, перекошенная, в дальнейшем против всякого чаяния схватила Ренетт, продолжавшую кликушески орать, вслед плечо и, ни трепотня малограмотный говоря, поволокла ее ко дому. Мы от Кассисом переглянулись, хотя безвыгодный двинулись не без; места. Было ясно, почто из-за сим последует. Ренетт взвыла снова громче, равным образом и оный и другой ее роптание предварял звук, напоминавший приглушенный хлопок духового ружья, ты да я а бесстрастно вернулись ко прерванной работе середь скопища ос, препровождая деревянными щипцами обвислые куски попорченных слив во поставленные по дорожки ведра.

Прошло будет бог не обидел времени, крики подвергаемой порке Ренетт затихли, они со матерью вышли с дома; стрефил до этих пор держала на руке бельевую веревку. Обе который раз во молчании принялись вслед работу, Ренетт срок через времени шмыгала носом равным образом утирала красные глаза. Вскоре у матери вдругорядь начался тик, да симпатия ушла для себя во комнату, строго-настрого наказав нам подвести черту пошлина падалиц равно установить вариться варенье. О случившемся возлюбленная далеко не вспоминала равно даже, кажется, забыла об этом, так ваш покорнейший слуга слышала, на правах в ночное время Ренетт ворочалась да тихонько плакала, равно аз многогрешный заметила красные рубцы у нее бери ногах, от случая к случаю медсестра надевала ночную рубашку.

Случай оный был необычный, тем не менее отнюдь не окончательный во железы необычных поступков моей матери во так лето, равно был быстро забыт всеми, аль что-то за исключением Ренетт. У нас были докука поважнее.


01.

В в таком случае латона со Полем ты да я виделись редко; временно у Кассиса вместе с Ренетт были каникулы, спирт держался ото нас держи расстоянии. Но для сентябрю, рано или поздно сейчас близились школьные занятия, Поль стал постоянно чаще наносить визиты ко нам. Хоть Поль ми бог инда нравился, только ми бы весть безвыгодный хотелось, чтоб спирт столкнулся из Томасом. Поэтому моя персона то и дело скрывалась с него, отсиживалась во кустах у реки, ожидая, ноне возлюбленный уйдет, далеко не отвечала получи его оклики не так — не то аж делала вид, что-нибудь невыгодный замечаю, в некоторых случаях возлюбленный ми махал. Немного спустя спирт чаятельно бы совершенно понял, благодаря этому в чем дело? приезжать перестал.

И на этот-то одну секунду матушка стала провести себя углубленно странно. После истории со Ренетт пишущий сии строки поглядывали получи нее настороженно, внизу в высоту равно из опаской, в качестве кого не пронятый рукой человека народец получай своего идола. Да симпатия да была про нас чем-то чаятельно идола, посылавшего нам согласно своей прихоти милости равным образом кару, равно в соответствии с ее улыбке сиречь сдвинутым бровям да мы из тобой учились определять, отнюдуже дуновение дует. Но вместе с приближением сентября да азбука школьных занятий у двух старших матерь стала уже мелочнее, нежели прежде, срывалась согласно любому пустяку — по поводу скатерти, брошенной у раковины, тарелки, оставленной сушиться, пыльного пятнышка для стекле фотографии. Головные боли изводили ее крохотку ли невыгодный ежедневно. Я буквально завидовала Кассису не без; Ренетт, который они целыми остались считанные дни на школе, все же начальную школу во нашей деревне закрыли, равным образом ми оставалось терпеть покамест общий год, когда-когда дозволительно бросьте ездить от ними во Анже учиться.

Я постоянно прибегала ко помощи апельсинного мешочка. Тряслась, который родительница раскроет мои фокусы, хотя постоянно а безграмотный могла остановиться. Только по прошествии своих таблеток возлюбленная успокаивалась, а поперечка их только лишь тогда, когда-когда садило апельсином. Я запрятывала нестандартный резерв апельсиновой корки в глубине во бочку не без; анчоусами равным образом хват быть необходимости. Дело было рискованное, только во результате ваш покорный слуга обеспечивала себя нате пять-шесть часов необходимую передышку.

В промежутках посреди этими краткими передышками военные поведение продолжали развиваться. Я росла быстро: еще почитай догнала Кассиса равно перегнала Ренетт. Я унаследовала острые наружность лица матери, ее темные глаза, ревнивый взгляд, прямые черные волосы. Это тожество ми докучало хоть больше, нежели ее собственные странности, равно сообразно мере врастания года во бабье лето протест мое росло равным образом росло равно сделано безграмотный давало ми как ни в чем не бывало жить. В нашей спальне был обломок зеркала, равно моя персона потихоньку с всех во него посматривала. Раньше автор этих строк под далеко не уделяла внимания своей внешности, же пока что апогей взяло любопытство, держи смену которому пришел драматичный взгляд. Подсчитывая домашние недостатки, автор пришла на где это видано через их количества. Как было бы хоть куда у кого есть вьющиеся, на правах у Ренетт, волосы, полные, алые губы. Я полегоньку таскала у нее из-под матраса фотографии актрис равно уж знала их совершенно наперечет. Их черты лица безграмотный вызывала у меня восторженных вздохов — моя особа скрежетала зубами ото отчаяния. Я накручивала вихры получи тряпочки, чтоб они курчавились. С яростью щипала, чтоб вырастали, приманка светло-коричневые соски. Все впустую. Я оставалась точной копией своей матери: угрюмой, замкнутой равно нескладной. Появились изумительный ми равным образом иные странности. Мне снились сны на правах явь, аз многогрешный просыпалась, горько дыша, на холодном поту, несмотря на то ночи уж становились прохладными. У меня обострилось обоняние, да на другие отрезок времени автор этих строк даже, быть книжка что-то вихрь дул во противоположном направлении, чуяла душок горящего сена со полей Уриа. Или могла в точности сказать, зачем Поль ел копченую свинину. Или, единаче равно отнюдь не выйдя во сад, — сколько не кто иной мамаша готовит нате кухне. Впервые аз многогрешный различила близкий принадлежащий благовоние — солоноватый, от рыбным душком, живой запах, тот или иной никак не улетучивался, хоть даже если моя особа терла кожу лимонным бальзамом равным образом перечной мятой. И до оный поры резкий, маслоподкачивающий букет своих волос. У меня, которая накануне того вовеки малограмотный болела, появились колики на животе. И головные боли. Мне итак казаться, что, может, автор унаследовала ото матери да ее странности, равным образом эту страшную, безумную тайну, ко которой да пишущий эти строки сделалась причастна.

А присест проснувшись утром, ваш покорный слуга увидела сверху простыне кровь. Кассис не без; Ренетт спешили для велосипедам, с тем путешествовать на школу, да им было далеко не по меня. Я бессознательно прикрыла одеялом испачканную простыню, накинула старую юбку да лапша равным образом пустилась во весь дух для Луаре, чтоб отпустило проанализировать приключившееся со мной бедствие. Ноги оказались во крови, аз многогрешный вымыла их во реке. Из старых носовых платков автор попыталась отстроить себя повязку, хотя изнашивание оказалось ультра- серьезным, чересчур глубоким. Казалось, примерно меня, нервы из-за нервом, раздирает в куски.

Мне равно на голову далеко не пришло заметить об этом матери. О менструации аз многогрешный равно слыхом безвыгодный слыхала — во отношении физиологии родимая была по ужаса стыдлива, — да мы решила, зачем у меня страшная царапина да что, возможно, ваш покорный слуга умираю. То ли оплошно грохнулась в круглых цифрах на лесу, ведь ли отравилась грибами, ведь ли ото чьего-то сглаза происхождение изо меня где-то равно хлещет. В божий храм автор сих строк никак не ходили — мамаша вместе с неприязнью отзывалась о, в области ее выражению, «святом племени», равным образом насмехалась надо теми, кто именно ходил во церковь, — так рядом этом ей посчастливилось вселить нам глубокое проникновение греха. «Дурное где-то иначе говоря по-другому стало наружу», — говаривала она. Для нее мы, на правах бурдюки, наполненные кислым вином, были вместилищем всевозможных пороков — из-за нами нужен зенки безусловно глаз, далеко не дай Заступник прорвется, да и оный и другой ее взгляд, да каждое шептание сверхсметный единожды подчеркивали, равно как непоправимо черновато у нас внутри.

Я была хуже остальных. Я сие понимала. Я видела сие во зеркале соответственно своим глазам, до беспричинно похожему для мамаша неприкрыто звериному, дерзкому взгляду. Можно вызвать последний вздох всего делов только что одной черной мыслью, говорила она, равным образом на в таком случае летига однако мои мысли были черные. Я верила ее словам. И пряталась, как бы поцарапанный зверь; влезала получи самую верхушку Наблюдательного Пункта, замирала, свернувшись калачиком, нате деревянном настиле, ждала смерти. Живот ныл, вроде разгоряченный зуб. Смерть безграмотный являлась. И аз многогрешный листала комиксы Кассиса, попозже лежала, уставившись во яркое переплетенье листьев, сей поры далеко не приходил сон.


02.

Позже, выдавая ми чистую простыню, возлюбленная объяснила. Без особого сострадания, даже если неграмотный исчислять оценивающего взгляда, что вечно у нее появлялся на моем присутствии: получи и распишись бледном лице рот сжаты во ниточку, зырк острый, колючий.

— Рановато сия кара нагрянула, — буркнула она. — На-ка, возьми вона это.

Она подала ми комком муслиновые тряпочки, сообразно виду одинаковые бери младенческие подгузники. Даже никак не показала, что ими пользоваться.

— Кара?

Весь сутки автор этих строк отсиживалась на домике возьми дереве, ожидая смерти. Безразличие матери взбесило меня, поставило во тупик. Я неустанно впадала на крайности. Представляла, во вкусе рухну трупом для ее ногам, дары флоры на изголовье, матово-белый камешек вместе с надписью: «Незабвенной доченьке…». Наверно, твердила мы себе, ми некогда неощутительно привиделась Матерая.

— Проклятье это, — сказала мать, что бы подслушав мои мысли. — Теперь станешь такая, на правах я.

И лишше ни слова. Дня двоечка меня изводил страх, а ей аз многогрешный сносно отнюдь не говорила, стирала муслиновые тряпочки на Луаре. Потом после какое-то времена кара закончилась, да ваш покорнейший слуга насчет нее забыла.

Но вкус обиды безвыгодный прошло. Стало инда острее, оттачиваемое моим страхом да нежеланием матери меня утешить. Ее слова: «Теперь станешь такая, как бы я» — преследовали меня. Мне итак казаться, который автор этих строк скрытно меняюсь, каким-то хитрым, коварным образом становлюсь совершенно побольше да паче похожей нате нее. Я щипала домашние тощие рычаги равным образом ноги, оттого ась? они такие, вроде у нее. Била себя по части щекам, чтоб стали розовее. Однажды отрезала себя букли — этак коротко, аюшки? там и сям оголилась кожа, — благодаря чего зачем те неграмотный желали виться. Попыталась удалить брови, а делала сие неумело, равно Ренетт застала меня из-за сим занятием — моя персона сидела скрючившись надо зеркальцем, зло сдвинув в таком случае под невидимое, почто осталось с моих бровей.

Мать кой-как заметила. Мое объяснение, что, дескать, спалила растительность равным образом брови, пытаясь поднять на восстание кашеварный котел, по-моему, ее удовлетворило. Лишь как-то раз — кажется, сие было во сам изо ее благополучных дней, — при случае ты да я не без; ней купно во кухне готовили terrines de lapin, [59] симпатия спросила нечаянно на каком-то странном порыве:

— Слушай, хочешь, Буаз, ныне на искусство кино съездить? Можем вдвоем, да аз многогрешный вместе с тобой.

Это было приближенно необычно равным образом беспричинно неожиданно, который автор растерялась. Ферму возлюбленная оставляла всего только на исключительных случаях. Никогда безграмотный тратила денег в развлечения. И шелковица ваш покорнейший слуга заметила, что-то получи матери новое наряд — до какой степени позволяло, вот всяком случае, так трудное срок — от порядком открытым красным лифом. Должно быть, симпатия сшила его изо обрезков на своей спальне на бессонные ночи, благодаря этому аюшки? видела моя персона его впервые. Лицо матери чуть-чуть порозовело, на нем появилось как бы девичье; протянутые ко ми цыпки были во кроличьей крови.

Я опешила. Я понимала, сие желание для сближению. Что оттолкнуть его нельзя; же в ряду нами столько скопилось невысказанного, что такое? отрицание еще сделалось возможным. На секунда ми представилось, в качестве кого мы подхожу, наравне даю ей себя обнять, на правах скажу ей…

Внезапно через этой мысли сдавило горло.

Что ей сказать? — нетерпимо спросила моя особа себя. Сказать следует приблизительно много. И итак — ничего. Ничего ваш покорнейший слуга ей невыгодный скажу. Мать вопрошающе смотрела возьми меня:

— Ну что, Буаз? Поедем?

Спросила в диковинку мягко, почти не ласково. Внезапно ваш покорнейший слуга представила ее на постели из моим отцом, обнявшись, та но расслабленность закачаешься взгляде.

— А в таком случае постоянно разработка верно работа, — шепотом сказала она. — Времени ни возьми в чем дело? безвыгодный остается. А моя персона в такой мере устала.

Впервые на ее словах прозвучала участие ко себе. Снова ваш покорнейший слуга ощутила воля подойти, учуять ее тепло. Нет, невозможно. Так у нас обычай невыгодный было. Не помню, чтоб наша сестра прикасались дружище для дружке. От самой этой мысли ми аж получается неловко.

Я пробурчала какую-то несуразность, небось того, что-то лента уж видала.

На секунда окровавленные, потянувшиеся ко ми растопырки застыли. Но вона зырк потух. Меня после этого а охватило буйное злорадство. Наконец-то во нашей бесконечной жестокой игре мы отвоевала очко.

— Ну да, понятно, — произнесла симпатия бесцветно.

Больше разговора относительно фильм безвыгодный было. А в отдельных случаях на проксимальный рыбный день мы отправилась на Анже от Кассисом да Ренетт вглядываться оный самый фильм, тот или иной по слухам видела, матерь безвыгодный сказала ни слова. Может, поуже позабыла.


03.

В оный месяцочек у нашей крутой, непредсказуемой матери обнаружились новые выверты. То возлюбленная весела равным образом как бы напевает подина нос, оглядывая во саду последние дозревавшие плоды, ведь неточно рявкает получи и распишись нас, буде осмеливаемся приблизиться. Выпадали неожиданные дары: на виде кусков сахара, драгоценной шоколадки, а Рен — блузка изо пресловутого парашютного шелка воспитательница Пети из крохотными перламутровыми пуговичками. Она, видно, равно ее сшила тайком, наравне свое гардероб из красным лифом, благодаря тому что что такое? автор этих строк малограмотный помню, чтоб возлюбленная хоть сколько-нибудь кроила другими словами примеряла. Но вышло беда красиво. Как всегда, дары раздавались бессловесно, во каком-то внезапном, неловком молчании, присутствие котором всякое вид благодарности иначе говоря радости неуместно.


«Она такая хорошенькая, — пишет матерь на альбоме, — с сейчас женщина. Глаза наравне у отца. Был бы симпатия жив, пишущий эти строки могла б да приревновать. Похоже, Буаз со ее комичным, лягушачьим, в качестве кого у меня, личиком, сие чувствует. Хочется совершить ей что-нибудь приятное. Еще безграмотный поздно».

Хоть бы возлюбленная сие ми сказала, на смену того чтоб составлять на альбоме зашифрованным бисером. А тут сии ее мимолетные всплески, даже если дозволяется этак сказать, великодушия исключительно сильней меня злили, моя персона машинально искала способы ее уязвить, на правах позднее во кухне.

И далеко не раскаивалась. Стремилась ужалить побольней. Старая башковитость права: ребята жестоки. Уж кабы режут — то, во орден ото взрослых, серьезно да прежде самой кости. А автор были щенята дикие, беспощадные, во особенности разве чуяли слабое место. Та напряжение на кухне ко ми придвинуться оказалась про нее роковой; возможно, симпатия сие поняла. С сего момента моя особа лишилась ко ней жалости. Одиночество с жадностью распахнуло умереть и невыгодный встать ми свою пасть, разверзаясь весь пошире в всю глубину черных закоулков души. Но аж коли временем аз многогрешный понимала, который равно пишущий эти строки ее люблю, люблю со болезненной да отчаянной страстью, автор прогоняла эту мысль, вспоминая холодность матери, ее холодность, ее злость. Моя логика была остро безумна: возлюбленная у меня поплачет, твердила ваш покорнейший слуга себе. Пусть возненавидит меня, автор этих строк ее заставлю.

Мне то и дело снилась Жаннетт Годэн, белая головка могильная ортостат вместе с ангелом, белые лилии на вазе у изголовья. «Незабвенной доченьке». Бывало, ваш покорный слуга просыпалась все на слезах, челюсти сводило так, примерно пишущий эти строки долго-долго скрежетала зубами. Бывало, просыпалась во смятении, убежденная, ась? умираю. В затуманенном мозгу плыло: равно как ваш покорнейший слуга ни старалась уберечься, водяная ехида меня за всем тем укусила. Хотя вмиг ото сего укуса — белые цветы, мрамор, стенания — автор безвыгодный умираю, а превращаюсь во свою мать. Превращаюсь со стоном на своем жарком полусне, сдавливая руками свою стриженую голову.

Иногда моя особа пользовалась апельсинным мешочком попросту с ненависти, за кулисами мстя вслед приманка сны.

Я слышала, по образу возлюбленная ходит объединение комнате наверху, изредка разговаривая самочки не без; собой. Банка не без; морфином была почти что пуста. Однажды симпатия запустила во стену чем-то тяжелым, равным образом в некоторой степени разлетелось вдребезги. Потом да мы со тобой обнаружили на мусоре обломки часов ее матери, обшивка — на щепки, лицо со трещиной посредине. Жалости сие у меня неграмотный вызвало. Я бы хозяйка их об стенку грохнула, кабы б посмела.

Однако во оный сентябрь пара состояние удержали меня через помешательства. Первое — добрая воля после щукой. Воспользовавшись подсказкой Томаса насчёт жизненный приманке, автор поймала порядком мрамор — их тушки на гряда болтались получи Стоячих Камнях, после безвыездно переливалось, багровело равно жужжало ото обилия мух, — и, хоть бы Матерая ми отнюдь не давалась, ваш покорнейший слуга была уверена, сколько весь ближе равным образом ближе подбираюсь ко ней. Мне казалось, что-нибудь возлюбленная неизбежно следит после мной да что-то не без; каждой моей пойманной щучкой нарастают во ней горячность да отчаяние. Я убеждала себя, что-то на конце концов полидипсия вьюжить заставит ее объявиться. Не может а возлюбленная очень опровергать набеги сверху свое племя. Сколько бы ни было на ней терпения равным образом выдержки, постоянно равняется придет время, от случая к случаю возлюбленная сделано отнюдь не сможет себя сдержать. Она покажется, возлюбленная выйдет для бой, да ваш покорнейший слуга ее поймаю. Не отступая ото задуманного, аз многогрешный со целое возраставшей изобретательностью вымещала свою умоисступление сверху мелких жертвах, используя остатки во качестве наживки для того ловушек.

Вторым благим обстоятельством был Томас. Он появлялся у нас каждую неделю, разве удавалось вырваться, только в чем дело? не всякий раз сие приходилось получай четверг, при случае ему разрешалась отлучка. Он приезжал бери мотоцикле, тот или иной сообща из военной формой прятал во кустах из-за Наблюдательным Пунктом, равным образом то и дело привозил во свертке вещицы от черного рынка, предназначавшиеся к нас троих. Странно, а ты да я до такого типа степени привыкли для его приездам, зачем одного всего-навсего его присутствия нам еще было достаточно, пусть бы ты да я сие скрывали, любой по-своему. При нем наш брат преображались. У Кассиса появлялся недобросовестный тон, симпатия смело стремился показать, который некто крутой: «Спорим, смогу переправиться Луару во самом быстром месте? Спорим, украду соты диких пчел изо дупла?» Рен превращалась на пугливую кошечку, поглядывала возьми Томаса из-под ресниц, надув приманка прелестные напомаженные губки. Я презирала Рен из-за ее кривлянье. Соперничать вместе с сестрой на ее играх ми было невыгодный около силу, да моя особа пошла по мнению своему пути, задавшись целью натянуть нос Кассиса во его подвигах. Переплывала реку на побольше глубоких да опасных местах. Ныряя, оставалась перед водою длительнее его. Зависала получи и распишись самых высоких ветвях Наблюдательного Пункта, а когда да Кассис осмеливался в подобное, я, предвидя его тайную малодушие высоты, свисала ниц головой, хохоча да оглашая обезьяньими воплями тех, кто именно стоял внизу. С остриженными волосами автор в настоящий момент была вылитый мальчишка, равным образом вона еще на Кассисе начали представляться первые признаки слабоволия, которое на нем разовьется не без; годами. Я оказалась цепче да забористей его. В своем малолетстве мы вновь далеко не соображала, наравне он, аюшки? такое страх. Я вместе с восторгом шла для неблагонадёжный риск, исключительно с намерением заткнуть за пояс брата. Именно автор придумала игру из корнями, ставшую нашим излюбленным развлечением, равно лишенный чего устали тренировалась, чтоб только ась? не ввек сходить изо нее победительницей.

Принцип зрелище был прост. Вдоль берегов Луары, в настоящее время сузившейся за дождей, выпирало вагон обнаженных древесных корней, дочиста промытых быстрым течением. Одни диаметром на дев`ичий торс, иные — отнюдь не толще пальца, они тянулись неуклонно подина воду равно много раз врастали во лимонный кум дна во метре с поверхности, создавая таким образом вслед за тем умереть и неграмотный встать мраке древовидные петли. Целью зрелище было, нырнув, преодолеть насквозь сии петли — часть довольно-таки узкие, — метко сложившись пополам, тама равно обратно. Если от первого раза на петлю на темноте неграмотный попадешь, или — или всплывешь, малограмотный проплыв от нее, иначе говоря побоишься соваться, итак — вылетел. Выигрывает тот, кто такой сумеет оплыть через большее величина и круг петель, ни одной безвыгодный пропустив.

Игра опасная. Петли спокон века образовывались для самых быстрых участках реки, идеже суша жестко подмывался. В норах около корнями жили змеи, а ежели земля обрушится, малограмотный исключено, аюшки? не возбраняется попасть на ловушку подо завалом. Внизу было темно, примерно зеницы выколи, равно приходилось посредь корневых отростков проталкиваться бери ощупь, с тем выбиться наружу. В все одинаково какой минута кто-нибудь был в силах засесть там, промявшийся неистовым течением, в эту пору никак не захлебнется, да на этом-то равно состоял огульно приятность игры, все ее привлекательность.

Я достигла во этой игре виртуозности. Рен участвовала эпизодически равно неизменно впадала во истерику, в отдельных случаях да мы со тобой вместе с Кассисом начинали выставляться корешок преддверие дружкой, хотя братишка нате моего требование никак не дать ответ неграмотный мог. Он все еще вновь был посильней меня, так мы была тоньше, а горб у меня гибче. Я извивалась ужом, а Кассис — нежели вяще хвастал равным образом рисовался, тем скованней двигался. Кажется, моя особа ни разу ему отнюдь не проиграла.

Мы встречались со Томасом вдвоем, всего лишь кабы Кассиса из Рен наказывали во школе вслед за плохое поведение. Тогда согласно четвергам они должны были остаться, со временем того во вкусе всегда разъедутся, да трудиться вслед своими партами на зале на задержанных за уроков, спрягать глаголы другими словами чиркать упражнения. Как правило, такое раз в год по обещанию случалось, хотя если на то пошло им приходилось несладко. Школа как и прежде была оккупирована немцами. Учителей безвыгодный хватало, во классах набиралось за пятьдесят-шестьдесят учеников. Нервы у учителей были сверху пределе; пользу кого наказания довольно было ничтожного повода: необдуманное слово, два во контрольной, побоище получи и распишись школьном дворе, невыполненное задание. Я молила Бога, чтоб приключилось что-нибудь подобное.

Но нынешний число был необыкновенный. Я помню его таково а ясно, что другие сны, некто резче равным образом отчетливей высвечен на памяти, возвышенно сфокусирован середи расплывчатых равно мутных событий того лета. Впервые постоянно выстроилось во четкой последовательности, равно на стержневой раз в год по обещанию пишущий эти строки испытала невиданное умиротворение, чувство, ась? моя особа во ладу со из себя равным образом вместе с жизнью, что-то когда захочу, таковой восхитительный с утра до ночи довольно продолжаться вечно. Подобного ваш покорнейший слуга больше, пожалуй, сроду на жизни никак не испытывала; хотя, наверное, что-нибудь сходное бывало у меня тот и другой раза быть рождении моих дочерей, ну-кася равно да не сделаете зачем разок-другой не без; Эрве, равно еще, ежели рано или поздно вещь готовлю, безвыездно из что-что следует как так, что хочется. Но во оный число сие эмоция было подлинное; пользительный эликсир, держи всю жизнь.

Накануне вечере матери нездоровилось. На нынешний крата пишущий эти строки была ни подле чем; апельсинный мешочек утратил силу, дьявол столько единожды ради сей месяцочек нагревался, что-нибудь очистки почернела, обуглилась, букет под иссяк. Нет, у нее был привычный пароксизм руководящий боли, равным образом помощью некоторое эпоха симпатия выпила таблетки да ушла во спальню, предоставив меня самой себе. Я встала чем свет равно отправилась получи реку прежде того, по образу проснулись Кассис не без; Рен. Стоял единолично с редких багряно-золотистых дней ранней осени, микроклимат был свежий, вяжет рот равно кружил голову, как бы спиртное вино, равным образом хоть во пяточек утра поднебесье было безоблачное, багрово-синее, какое иногда всего лишь во ясные осенние дни. В году, наверное, наберется дня три таких, да оный был единолично с них. Напевая, моя особа просматривала близкие ловушки, равным образом моего напев неуважительно несся по-под мглистой Луары. Была грибная пора, и, отнеся бери ферму особый лов равно почистив рыбу, я, прихватив из на лицо средства равно сыр, отправилась во высокоствольник по мнению грибы. Я слыла отменным грибником. По правде говоря, равным образом сообразно нынешний праздник так, только во ту пору селезенкой чую у меня был как бы у выискивающего трюфели поросенка. Я носом чуяла грибы, желто-серую chanterelle [60] да медно-бурый, не без; абрикосовым запахом bolet, [61] равно съедобный дождевик, равным образом сизо-черный груздь, равно серый. Мать бесконечно посылала нас для аптекарю, дабы оный проверил, никак не набрали ли ядовитых, да ваш покорнейший слуга малограмотный промахивалась никогда. Безошибочно узнавала bolet за сочному запаху, а темнокожий груздь соответственно аромату бесстрастный земли. Я знала места их обитания, их грибницы. Высматривала лешье мясо не без; завидным терпением.

Домой моя персона вернулась под ко полудню, если Кассис вместе с Ренетт по большей части возвращаются с школы, только лишь во оный сутки они хоть сколько-нибудь безвыгодный появлялись. Я почистила лешье мясо да опустила их во оливковое олифа со тимьяном равным образом розмарином, чтоб промариновались. Из-за двери материнской спальни доносилось ее глубокое, умиротворенное наркотиком дыхание.

Уже миновала средина первого. К этому времени они как правило возвращались. Томас, как бы правило, являлся попозже, для двум. В животе взвился огневой гумно ликования. Я прошла во нашу спальню да взглянула получай себя на зеркальце Ренетт. Волосы начали отрастать, а позади однако до этих пор было коротко, наравне у мальчишки. Хотя соль поуже давным-давно перестало палить, мы надела свою соломенную шляпу, решив, который этак короче лучше.

Час дня. Уже цельный период по образу их нет. Я представила, на правах братец со сестрой торчат на комнате для того провинившихся, солнопек светит чрез высокие окна, вонь натертого пола да старых книг щекочет ноздри. Кассис сидит от угрюмым видом, Ренетт шито-крыто шмыгает носом. Я улыбнулась. Потом взяла с тайника по-под матрасом драгоценную помаду Ренетт равно несильно помазала губы. Критически оглядела себя во зеркале, впоследствии крохотку подмазала праздник а помадой веки, в рассуждении сего паки повторила всю процедуру. С одобрением отметила, ась? стала нимало другая, под хорошенькая. Не такая хорошенькая, что Ренетт alias актрисы у нее получи и распишись снимках, хотя нонче сие неважно. Сегодня Ренетт рядышком нет.

В половине второго ваш покорнейший слуга отправилась ко реке, нате наше обычное полоса встречи. Я высматривала его со Наблюдательного Пункта, надеясь да нет, что-то ввысь симпатия неграмотный взглянет, — такое счастье, думала я, может вылететь кому-угодно, так всего-навсего невыгодный мне, — вдыхая теплый, интенсивный благоухание упругих красных листьев держи ветвях вокруг. Еще неделя, да Наблюдательный Пункт уж получи аж полгода перестанет им быть, позднее его листва окажется у всех сверху виду, по образу осиротелый жилище посредь холма. Но нынче получи нем вновь хватало листвы, так чтобы сохранить в тайне меня через посторонних глаз. Сладостная ознобление охватила меня, и, будто бы с чьего-то легкого прикосновения, позвонки на самом низу спины завибрировали, вроде фоно саксофона. В ушах звенело через ощущения неописуемой легкости. Сегодня к тому дело идет все, опьяненно говорила автор себе. Все для свете.

Минут путем двадцать со дороги послышался обычный рокот мотоцикла. Я не тратя времени спрыгнула со дерева равно рванула ко реке. В голове круглым счетом усиленно кружилось, что такое? ваш покорный слуга испытывала странное ощущение, личиной мир рвется из-под ног. Меня охватило мощное, около останавливаться моей радости, впечатление своего могущества. Сегодня Томас — моя тайна, дьявол принадлежит токмо мне. То, аюшки? автор скажем так доброжелатель другу, лишь наше да сильнее ничье. То, аюшки? автор этих строк ему скажу…

Он остановился для краю дороги, кинул порывистый созерцание округ — малограмотный смотрит ли кто, — впоследствии потащил мокик вниз, во маквис тамариска у длинной песчаной отмели. Я следила, чего-то безвыгодный решаясь взойти ему теперь, когда-когда желательный минута настал, как окаянный изо коробочки из неловкостью почувствовав, который автор сих строк одни, аюшки? внове близки. Я ждала, сей поры симпатия скинет кровный куртка да спрячет его во кустах. Потом симпатия обернулся. В руках у него был сверток, перебинтованный бечевкой. В уголке рта торчала сигарета.

— Их нет.

Я старалась барабанить по-взрослому ничтоже сумняшеся подо его взглядом, нежданно-негаданно вспомнив насчет близкие напомаженные цедильня да веки: скажет что-нибудь другими словами нет. Если склифосовский смеяться, храбро стучало на висках, буде засмеется… Но Томас нетрудно улыбнулся.

— Отлично, — нерадиво бросил он. — Значит, ты да я вдвоем. Ты равным образом я.


04.

Как автор этих строк сделано сказала, был мистический день. Не не мудрствуя лукаво путем полста высшая отметка планирование явить всю трепетную восторг праздник туман часов. В девять парение круглым счетом драматически весь чувствуешь, почто изредка одного болтология достаточно, чтоб заиграла кровь, а я, больше ранимая, нежели многие сверстники, лишь только равным образом ждала, зачем вишь в ту же минуту спирт всё-таки испортит. Я ни капельки никак не задавалась вопросом, люблю ли пишущий эти строки его. В оный минута задавать эдакий дело было дико, в качестве кого до черта было да сличить мои чувства — мое поперед боли безнадежное везет — не без; содержанием любимых кинокартин Ренетт. И вообще от тем сие было ведь самое. Моя робость, моя заброшенность, странности моей матери равно отторженность через брата не без; сестрой породили умереть и отнюдь не встать ми голод, инстинктивную открытость визави кто хочешь толике тепла, допустим инда со стороны немца, сего веселого спекулянта-вымогателя, тот или иной невыгодный интересовался ничем, выключая того, чтоб систематично ко нему стекались сведения.

Теперь автор убеждаю себя, аюшки? нисколько другого ему безвыгодный было нужно. Но да присутствие этом самую малость в ми противится. Было кое-что еще. Было черт знает что большее. Ему нравилось встречаться, апострофировать кого со мной. Иначе — к чему в этом случае возлюбленный таково долготно неграмотный уходил? Я помню каждое слово, кажинный жест, каждую интонацию. Он рассказывал относительно близкий дворец во Германии, оборона Bierwurst [62] равным образом Schnitzel, [63] для Черный Лес, [64] да улицы старого Гамбурга, равным образом Рейнланд, ради Feuerzangenbowle, при случае во пылающий тодди помещается уставленный пряной гвоздикой полыхающий апельсин, ради Keks [65] да Strudel, [66] равным образом Backofen, [67] да Frikadelle [68] со горчицей, равным образом для то, какие яблоки росли на саду его бабушки перед войны. А автор рассказывала насчет мать, относительно ее таблетки, оборона ее странности, оборона апельсинный мешочек, относительно ловушки ради раков, насчет разбитые час со треснутым посредине циферблатом, относительно то, который если бы бы дозволено задумать желание, моя персона пожелала бы, чтоб настоящий с утра до ночи отроду неграмотный кончался.

Он взглянул бери меня, да наши видение по-взрослому сошлись, притянулись, как бы иногда во нашей из Кассисом игре во гляделки. Но в нынешний однажды первой отвела ставни я.

— Извини, — буркнула я.

— Да нет, нормально! — сказал он. И что-то этак оно да было.

Мы пособирали покамест грибов да дикого тимьяна — через его маленьких лиловых цветков тянуло даже если резче, нежели с культурного собрата, — равным образом до нынешний поры каплю припозднившейся земляники у пня. Когда Томас пробирался чрез бесплодный березовый валежник, я, будто бы бы невзначай, как потеряв равновесие, крошечку коснулась его спины, равным образом его тепловато до сего поры целый век после, в точности тавро, жгло ми руку. Потом ты да я сидели у реки да следили, что червонный тепловой винчестер проваливается после деревья. Внезапно ми показалось, мнимый на темной воде мелькнуло как бы черное, в некоторой степени скрытое вплавь в середине клинообразный возникшей ряби — рот, глаз, лоснящийся извив переваливающегося бока, зубастая пасть, надо ней усами свисают ржавые крючки, — в некоторой степени чудовищных, невероятных размеров, исчезнувшее, загодя нежели автор этих строк успела сообразить, что такое? это, оставив во томище месте бери воде просто-напросто волнение безусловно взбаламученные круги.

Я вскочила, злоба страшно забилось.

— Томас! Ты видел?

Он взглянул лениво, из сигаретой на зубах. Коротко сказал:

— Бревно. Несет течением. Они тутовник неослабно встречаются.

— Да кто в отсутствии же! — лихорадочно выкрикнула мы не без; дрожью во голосе. — Я видела, Томас! Это ома, сие была ома! Матерая, Матерая!

Молнией сорвавшись вместе с места, моя особа понеслась для Наблюдательному Пункту вслед своей удочкой. Томас со смешком сказал:

— Да ну, брось! Даже когда сие старуха щука. Хотя поверь, Уклейка, такого размера щуки безвыгодный бывают.

— Это была она, Матерая, — непослушно твердила я. — Она. Она. Длиной на дюжина футов. Поль говорил, черная, на правах ночь. Никакое сие безвыгодный бревно. Это ома.

Томас смотрел нате меня равно улыбался. Секунду не в таком случае — не то двум автор выдерживала его ясный, дерзостный взгляд, в дальнейшем смутилась, отвела глаза.

— Это она, — повторяла ваш покорнейший слуга символически слышным шепотом, — Это она. Я знаю.

Что сказать, мы нередко гадала потом. Возможно, сие да впрямь, в духе говорил Томас, было плавучее бревно.

Конечно же, если автор этих строк перед финал ее поймала, никаких двенадцати футов во Матерой отнюдь не оказалось, хотя, недостает слов, подобный громадной щуки ни один человек у нас никак не видал. Не вырастают щуки прежде таковский величины, говорю пишущий эти строки себе, а то, ась? автор этих строк видала тогда, — либо то, что такое? ми померещилось, — на оный табель возьми реке было величиной от крокодила, со которым боролся Джонни Вайсмюллер [69] держи утренних воскресных сеансах у нас на «Мажестик».

Но сие в области зрелом размышлении. В те годы невыгодный существовало до этих пор таких преград на веры, в качестве кого здоровый суть равно логика. Мы верили своим глазам. И нехай по временам по-над сим потешались взрослые, только кто именно знает, идеже она, правда? В душе моя персона была убеждена, что такое? на оный табель увидала как бы чудовищное, многоопытное, коварное, по образу самоё река, то, сколько человеку урвать малограмотный лещадь силу. Оно лицо Жаннетт Годэн. Оно стенка Томаса Лейбница. Оно символически малограмотный стенка меня.

Часть четвертая

«la mauvaise réputation»


0.

Вычистить равным образом распотрошить анчоусы, насандалить солью в недрах да снаружи. Засыпать в середку каждой рыбки сильнее крупной соли равно веточки солероса. Уложить во бочку головками кверху, украшать слоями соли.

Очередной маневр. Открываешь бочку, видишь: стоят возьми хвостиках на мерцающей серости соли, пялятся получай тебя из немтырь рыбьей тоской. Берешь сколько стоит требуется на сегодняшней готовки, оставшуюся укладываешь во вкусе следует, добавив соли равно солероса. В полутьме погреба зенки рыб полны безнадежного отчаяния, во вкусе у детей, тонущих на колодце.

Немедленно сии мысли долой, на правах головку из цветка.

Мать пишет синими чернилами, бережно выводит, да строчки косят. Внизу приписывает хоть сколько-нибудь еще кое-как, да получи и распишись книжка самом «нелини-былини», немыслимые гиероглифы жирным красным, по образу помада, карандашом: «тенлини батлителникони» — пропал таблеток.

Она стала втемную их из основные принципы войны, поначалу невыгодный часто, раз в год по обещанию на месяц, а ведь равно реже; потом, на в таком случае странное лето, нет-нет да и непрерывно чувствовала благовоние апельсинов, — вне особой оглядки.

«Я. весь старается помочь, — неквалифицированно выводит она. — Нам обоим через сего каплю легче. Ходит вслед за таблетками на „La Rép“ для одному малому, его Уриа знает. По-моему, малограмотный всего следовать этим. У меня до черта ума безграмотный спрашивать. Ведь безвыгодный непреклонный а он. Не ведь который я. Стараюсь неграмотный угощать вида. Зачем? Он далеко не выдает себя. И возьми часть спасибо. На собственный единство дьявол об ми печется, только лишь сие до сей времени зря. Между нами трещина. Он там, идеже свет. Ему передать страшно, какие страдания пишущий эти строки терплю. Я сие знаю да до сей времени более ненавижу его после то, что такое? возлюбленный такой».


И потом, еще со временем гибели отца:

Нет таблеток. Немец говорит, может до сей времени достать, только возлюбленный безвыгодный приходит. С ума сойду. Своих детей бы продала, чтоб всего-навсего раз в год по обещанию по заведенному порядку уснуть.

У последней записи, во вкусе ни странно, убирать дата. Она-то равным образом пролила свет. Мать тряслась надо своими таблетками, прятала бутылочку подальше возьми земля ящика во своей спальне. Бывало, вынет, перевернет, посмотрит бери свет. Коричневое стекло, для этикетке вплоть до этих пор не возбраняется разграничить полустертую вывеска по-немецки.

Нет таблеток.

В ту Никта вроде разок равно были танцы, равно был заключительный апельсин.


0.

— Ах да, Уклейка, малость далеко не забыл!

И, обернувшись, метнул, равно как мальчишка мячик: поймаю — безвыгодный поймаю. Такая у него была манера, прикинуться, лже- забыл, равно подразнить: мол, безвыгодный ухватишь собственный трофей, во Луару канет — равным образом все.

— Твой любимец!

Я без участия труда поймала левой рукой апельсин, засмеялась.

— Скажи своим, чтоб теперь приходили во «La Mauvaise Réputation». — Подмигнул, зеницы хитрожопо блеснули кошачьим изумрудом. — Там хоть сколько-нибудь веселенькое намечается.

Мать, несомненно же, во жизни безграмотный позволила бы нам уходить сверху найт глядя. Хотя комендантский миг на срок на целом соблюдался отнюдь не строго, были да прочие опасности. Под покровом ночи бывало бездна такого, об нежели ты да я да безграмотный подозревали, равно во запоздалый миг получавшие увольнительную немецкие солдаты почасту наведывались на кафе, чтоб выпить. Они, понятно, стремились отчубучивать сие безвыгодный на Анже, где-нибудь подальше через бдительного ока «эсэс». Это ты да я знали изо наших разговоров не без; Томасом, равным образом иногда, заслышав со дальней дороги рокот мотоцикла, автор думала, в чем дело? сие спирт возвращается для себе. Я представляла себя его: ветром откинуты шерсть со лба, физиомордия озарено лунным светом, льющимся надо холодно-призрачной Луарой. Конечно, сие был в состоянии фигурировать кто именно угодно, только мы постоянно считала, зачем сие Томас.

Сегодня целое было безграмотный так, вроде всегда. Эта тайная приём вдвоем, должен быть, вселила во меня смелость, равным образом ми казалось, ась? безвыездно возможно. Накинув получи закорки китель, Томас с прохладцей махнул равным образом укатил, вздымая из-под колес тучка желтой луарской пыли. И на оный а минута внутренность у меня невтерпеж заныло. Потоком холода охватило острое ощущение утраты, равным образом ваш покорнейший слуга ринулась после ним, вдыхая его пыль, размахивая руками, да покамест растянуто бежала, несмотря на то мотоциклетка сделано скрылся вслед поворотом дороги нате Анже, равным образом слезы, стекая со щек, оставляли бери пропыленной маске лица розовые дорожки.

Мне было мало.

Прошел моего день, экой баснословный день, да ретивое сейчас рвалось в куски во бешенстве разочарования. Я взглянула бери солнце. Четыре часа дня. Это длилось невмоготу долго, с цельный день, да совершенно в одинаковой степени сего было мало. Мне нужно было больше. Большего. От томившейся во перси этой новой жажды мы во отчаянии кусала губы. Память относительно мимолетном прикосновении вплоть до этих пор сжигала ми ладонь. Я ведь равно занятие подносила руку для губам, целовала выдерживаемый кожей палящий след. Вспоминала, равно как заветные стихи, каждое его слово. Оживляла во памяти кажинный дорогой мгновение свидания со растущим неверием — что на зимнее утро, в некоторых случаях силишься восстановить в памяти лето. Но мою жажду ничто малограмотный удобно было утолить. Я хотела вновь замечать его, нонче же, неотложно же. В голове проносились бредовые видения: в качестве кого наша сестра вкупе ноги далеко-далеко, вроде живем во лесу далеко через людей, питаясь грибами, равным образом земляникой, равным образом каштанами давно самого окончания войны.

Они нашли меня получи и распишись Наблюдательном Посту: от апельсином во руке автор этих строк лежала сверху спине, глядючи в высоту получай нависшую шатром осеннюю листву.

— С-сказала, который т-тут будет, — Поль безлетно заикался во присутствии Рен. — К-когда р-рыбу удил, в-видал, на правах возлюбленная на л-лес шла.

Рядом вместе с Кассисом дьявол казался таким робким, неуклюжим, некто откровенно стеснялся своих обшарпанных полотняных штанов, перешитых изо дядькиного комбинезона, голых щиколоток, торчащих изо сабо. С ним приплелся равным образом его белоголовый собака Малабар получи и распишись поводке изо зеленого садового шпагата. Кассис от Рен аж безграмотный переодели школьную форму, кудряшки Ренетт были подвязаны желтой атласной ленточкой. Я век удивлялась, зачем Поль ходит таким оборванцем, фактически у него мамка белошвейка.

— Что сие вместе с тобой? — из опаской спросил Кассис. — Дома тебя нет, мы литоринх было решил… — Он сердито взглянул возьми Поля, следом предостерегающе — получай меня. — Сюда однако пустое место безграмотный приходил? Или приходил? — на полутонах спросил он, воочью стесненный присутствием Поля.

Я кивнула. Кассис яростно всплеснул руками.

— Я который тебе говорил? — забористо зашептал он. — Что мы тебе говорил? Чтоб вовеки невыгодный оставалась одна с… — Снова мнение во сторону Поля. — Ладно, пошли-ка не чета домой, — сказал симпатия ранее громче. — Мать бунтовать начала, возлюбленная в тот же миг pave готовит. Ну же, скорей пошли, а то…

Тут Поль заметил апельсинчик у меня во руке.

— Ещ-ще д-достала? — спросил симпатия три «ха-ха» равным образом не без; растяжкой.

Кассис от презрением посмотрел получай меня, по образу бы говоря: Дурочка, сколько ж твоя милость для прилику выставила? Теперь придется делиться.

Я застыла на нерешительности. Делиться на мои ожидание малограмотный входило. Апельсин ми был нужен возьми нынешний вечер. Но Поля сделано охватило любопытство. Он был способным проболтаться.

— Если никому безграмотный скажешь, дам тебе апельсина, — едва проговорила я.

— От-ткуда некто у-у тебя?

— Выменяла бери рынке, — безграмотный моргнув глазом ответила я. — За горбушка сахару равно парашютный шелк. Мать неграмотный знает.

Поль кивнул, оробело взглянув бери Рен.

— М-можно лично в ту же минуту равно поделить, — сказал спирт несмело. — У меня ножик есть.

— Дай сюда, — сказала я.

— Я порежу, — после этого но вызвался Кассис.

— Это муж апельсин, — припечатала я. — Резать мне.

Мысли прокручивались молниеносно. Я, конечно, сумею спрятать одну крошку апельсинной корки, так безграмотный хотелось, чтоб Кассис кое-что заподозрил.

Повернувшись ко по всем статьям спиной, ваш покорный слуга стала раздроблять апельсин, стараясь далеко не обрезать руку. На хорошо части распределить было бы элементарнее простого: поначалу наплевать равным образом каждую половинку напополам — так получи и распишись текущий единовременно ми нужно было оборвать уже кусочек, будет немаленький пользу кого моих нужд равно на ведь а срок шабаш маленький, чтоб тутовник но с всех припрятать, такой, чтоб дозволяется было давно поры сохранять на кармане. Надрезав, мы увидела, который подарок Томаса оказался красным севильским апельсином, кровавиком; аз многогрешный что завороженная уставилась сверху кровоточащий сок, стекавший в соответствии с пальцам.

— Что твоя милость после этого копаешься? — с нетерпением взорвался Кассис. — Не можешь апельсинчик возьми цифра части разделить?

— Могу, — огрызнулась я. — Кожа жесткая.

— Д-дай-к-ка… — Поль потянулся ко мне, равным образом получай время ми показалось, сколько спирт успел усмотреть оный пятый, нисколько малехонький кусочек, раньше нежели моя особа упрятала его на рукав.

— Готово, — сказала я. — Порезала.

Кусочки получились разные. Я старалась на правах могла, а всегда в одинаковой степени одна четвертинка получилась приметно крупней других, а одна нимало маленькая. Я взяла ее. И отметила, что-то Поль самую крупную протянул Рен.

— Сказал ведь, пишущий эти строки порежу, — негодовал Кассис, наблюдая вслед за этой картиной. — Вон какая убогая ми досталась. Ну твоя милость равно криворукая, Буаз!

Я молчаливо вонзила хлебогрызка на частный апельсин. В конце концов Кассис прекратил говорить равно съел свою долю. Поль до сей времени поглядывал сверху меня один раз странно, а ни сотрясение воздуха никак не сказал.

Мы побросали корки на реку. Мне посчастливилось спасти клин корки вслед щекой, всю остальную мы выбросила — весь казалось, что-нибудь Кассис вслед мной следит; да некто маленечко утихомирился, равным образом у меня отлегло с сердца. Интересно, заподозрил дьявол что-нибудь? Я неощутительно вынула из рта корку равным образом сунула на карман, игриво воссоединив ее со запрятанной тама пятой четвертинкой. Я безвыездно а надеялась, сколько сего окажется достаточно.

Я показала им, вроде очистить грабки равным образом морда мятой равно фенхелем, во вкусе очищать землей подина ногтями, чтоб невыгодный осталось желтизны с апельсиновой корки, равным образом автор вперед путем полина домой, идеже мать, во одиночестве мурлыча себя перед нос, готовила во кухне ужин.

Замочить репчатый шалот да лук-шалот на оливковом масле, добавив парной розмарин, лешье мясо да низкий лук-порей. Добавить пригоршню сушеных помидоров, базилик равным образом тимьян. Четыре анчоуса раскроить вдоль, вложить во кастрюлю. Оставить возьми пятеро минут.

— Буаз, принеси-ка анчоусов с бочки. Четыре фокусы крупных.

Я спустилась на подпол не без; миской да деревянными щипцами, ради солью отнюдь не разъело кожу нате ладонях. Я вынула рыбу, в дальнейшем апельсинный мешочек на защитной банке. Положила тама последний кусочек апельсина, выдавив масть от соком, чтоб оживить, держи старую кожуру, впоследствии поверхностно порубила ножом остатки, ссылала на мешочек. Сразу метко запахло. Я опять уложила мешочек на банку, вытерла смысл из крышки равно опустила банку во ширма передника, с намерением невыгодный выветривался достойный запах. Наскоро провела ладонями в области соленой рыбе, дабы мамаша никак не учуяла.

Добавить чашку белого первопричина равно бульонный рассыпной картофель. Добавить кулинарных обрезков — остатки бекона, мяса другими словами рыбы — равным образом столовую ложку растительного масла. Тушить сверху самом слабом огне десятеро минут, никак не мешая равным образом неграмотный поднимая крышки.

Слышно было, наравне симпатия напевает получай кухне. Голос у нее был неграмотный жирно будет мелодичный, ажно до некоторой степени скрипучий, симпатия в таком случае взвивался, в таком случае стихал:

— Добавить сырого, незамоченного пшена… у-ум у-ум-м… равным образом укоротить огонь. Держать перед крышкой… у-ум у-ум-м… десяток минут, отнюдь не помешивая… у-ум… временно малограмотный пустит сок. Слить во неглубокую посуду… у-ум у-ум у-ум-м… залепить маслом да запечь, чтоб хрустело.

Поглядывая, почто происходит получай кухне, пишущий эти строки на свежий в один из дней поместила апельсинный мешочек около теплые трубы.

И стала ждать.

Некоторое пора ми казалось, почто безграмотный получилось. Мать как и прежде возилась в кухне, неравномерно равно ни в парк ни в лад мурлыча себя нечто подо нос. Помимо pave нас ждал до этого времени равным образом беспросветный через обилия ягод пирог равно во плошках прозрачно-зеленый моление со помидорами. Прямо-таки официальный ужин, даже если сбрызгивать было неприкрыто нечего. У матери случались такие закидоны; от случая к случаю на настроении — пиршество, во ее черные отрезок времени я ели холодные блинчики, умащивая остатками rillettes. Сегодня симпатия была как безвыгодный на себе, волосоньки выбились прядями с в большинстве случаев туго стянутого пучка, ланиты блестят, харя раскраснелось через печного жара. Что-то лихорадочное было во ней, равным образом во том, на правах симпатия говорила, да во том, во вкусе порывисто прижала для себя Рен, еле-еле та вошла, — такое, на правах равно единичные случаи рукоприкладства, иногда из ней экстремально редко, — своевольно интонация ее речи, текущий слабонервный дрожание пальцев, когда-никогда симпатия мыла посуду, когда-когда резала овощи.

Нет таблеток.

Складка в обществе глаз, плиссировка кругом рта, натянутая, вымученная улыбка. Когда автор подавала ей анчоусы, симпатия взглянула для меня из нечаянно ласковой улыбкой, которая, возможно, месяцок обратно да смягчила бы мое сердце.

— Буаз!

Мне представился Томас, трудящийся возьми берегу реки. И то, во вкусе автор увидала посередь реки в некоторой степени чудовищное, мелькнувшее роскошным маслянистым вполоборота надо поверхностью воды. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… твердила мы для себя, чтоб симпатия сидел сегодняшний день к вечеру на «La Mauvaise Réputation» да чтоб его кителек был спустя рукава перекинут после спинку стула. Внезапно моя персона представила себе, зачем автор несравненно красивая кинозвезда, что-то получи ми шелковое со струящимся шлейфом миди равно что-то совершенно нате меня смотрят. Хочу, чтоб, чтоб… Ах, разве б у меня немедленно на руках была удочка…

Мать смотрела бери меня не без; выражением странного, инда какого-то волнующего сострадания.

— Буаз? — повторила она. — Ты здорова? Уж никак не больна ли ты?

Я безмолвно мотнула головой. Нежданно-негаданно, аккуратно внезапным ударом кнута меня захлестнула мизантропия ко самой себе. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… Я ненатурально придала лицу сердитое выражение. Томас. Только ты. Всегда.

— Мне нужно ловушки проглядеть, — безнадежно буркнула мы матери. — Скоро приду.

— Буаз! — услышала ваш покорный слуга следовать с лица ее оклик, однако неграмотный обернулась.

Я кинулась ко реке, пишущий эти строки двукратно просмотрела приманка ловушки, убеждая себя: вишь сейчас, как сейчас… фактически ми таково надо, чтоб мое алчность исполнилось…

Везде пусто. В приступе внезапной жгучей ярости ваш покорнейший слуга пошвыряла застрявшую мелкота — уклеек, пескарей, камбалу, маленьких угрей — навыворот во реку.

— Где твоя милость прячешься? — прокричала автор этих строк безмолвной реке. — Где ты, трусливая, старушка карга?

У моих ног текла на сумраке неподвижная Луара, темная, насмешливая. Хочу, чтоб… хочу… Подобрав камень, пишущий эти строки зашвырнула его к черту для рога со всей силы так, ась? заныло плечо.

— Где ты? Где твоя милость прячешься? А неужли покажись! Давай сразимся! ДАВАЙ!

Ни всплеска. Ничего, только лишь двусмысленный извив реки ну да проступающие с воды песчаные отмели на сгущавшихся сумерках. В горле саднило равным образом свербило.

Слезы осиными жалами жгли уголки глаз.

— Я знаю, твоя милость слышишь, — сказала моя персона тихо. — Я знаю, твоя милость там.

Река личиной соглашалась со мной. Шелковистый шепоточек прилива отозвался у моих ног.

— Я знаю, твоя милость там, — в который раз повторила мы неизвестно почему ласково, вкрадчиво.

Казалось, всё-таки вкруг слушает меня: деревья, шелестя листвой, река, пожухлая осенняя трава.

— Ты чай знаешь, аюшки? ваш покорнейший слуга хочу, правда? — Снова прозвучал баритон мои равным образом как бы будто бы безграмотный мой. Неожиданно взрослый, умильно баюкающий. — Ты знаешь.

Тут ми пришла нате рассудок Жаннетт Годэн, равно та водяная змея, равно длинные бурые змеиные трупики, свисавшие со Стоячих Камней, равно возникло наитие — уверенность, — будто бы безошибочно такое а летига было у меня раньше, мильон парение тому назад. Она тогда гнусь поганая, чудище. Как не запрещается входить не без; чудищем во сговор?

Хочу, чтоб… Хочу, чтоб…

Может, получи фолиант самом месте, идеже ваш покорный слуга стою сейчас, стояла равно босоногая Жаннетт, смотрела бери воду? Что возлюбленная могла себя пожелать? Новое платье? Новую куклу? Что?

Белый крест. «Незабвенной доченьке». И туточки ми подумалось, который неграмотный беспричинно медянка равно мороз по спине продирает умереть, чтоб становиться незабвенной да чтоб гипсовый ангелок у изголовья равным образом тишина.

Хочу… Хочу…

— Я отпущу тебя обратно, — виляюще шептала я. — Ты во всяком случае знаешь.

На морг ми показалось, как бы пишущий эти строки нечто увидела, кое-что черное вздыбилось нате воде, тихо сверкнуло, мнимый мина, зубатый металл. Нет, попросту показалось.

— Честно, отпущу, — тихо-тихо повторила я. — Брошу вспять на реку.

Но инда ежели в чем дело? равно было, ни плошки значительнее далеко не появлялось. Внезапно рядом, вроде дура, квакнула лягушка. Становилось зябко. Я повернулась да пошла вспять полями, по образу да пришла, сорвав до некоторой степени початков кукурузы, с целью вынести оправдательный приговор кровный запоздалый приход.

Мало-помалу автор этих строк стала ощущать букет готовящегося pave равным образом ускорила шаг.


0.

«Потеряла ее. Теряю их всех».

Написано во альбоме моей матери напротив рецепта ежевичного пирога. Мелкие мигреневые буковки, черные чернила, строчки наезжают одна получи и распишись другую, перекрещиваются, точно бы даже если ей своего шифра недостаточно, чтоб ухоронить частный страх, что симпатия прячет равным образом через нас, да через себя.

Сегодня смотрела бери меня, так сказать меня нет. Так хотела припереть ее для себе, же возлюбленная стала такая большая, ваш покорный слуга боюсь ее глаз. Только Р.-К. единаче далеко не решительно очерствела, а во Б. сейчас синь порох родного. Я просчиталась, думая, зачем мальцы который деревья. Ветки подрежешь — станут скорее расти. Не так. Не так. Когда Я. погиб, понукала их на рост. Хотела, чтоб скорей взрослели. Вот они равным образом стали даст сто очков вперед меня. Как зверьки. Сама виновата. Сама таково хотела. Снова повечеру апельсины во доме, а пустое место безграмотный чувствует запаха, всего лишь я. Голова болит. Если б возлюбленная положила ми бери гусь лапчатый руку. Кончились таблетки. Немец говорит, может сыт по мнению горло еще, да невыгодный приходит. Буаз. Уже для ночи явилась домой. Как да я, напополам.

Похоже нате бред, а ее глас слышится ми по какой-то причине эк ясно. Он престижно пронзительно резко, альт женщины, изо последних сил удерживающейся бери грани здравого смысла.

— Немец говорит, может плешь переесть еще, же безвыгодный приходит.

Мама, мама! Если бы пишущий эти строки знала.


0.

Все сии бессрочно долгие ночи да мы со тобой из Полем понемногу вчитывались на альбом. Я расшифровывала слова, а симпатия записывал целое получай маленькие карточки равным образом сортировал сообразно смыслу, пытаясь настроить путь событий. Он невыгодный высказался ни разу, даже если в отдельных случаях я, малограмотный объяснив ему причины, пропускала отдельные места. В среднем я проходили из-за найт две-три странички, нимало немного, так ко октябрю проработали уж под половину альбома. Все-таки ныне сие было несравнимо легче, нежели в отдельных случаях аз многогрешный пыталась сие осуществлять на одиночку; да мы вместе с тобой постоянно засиживались допоздна, вспоминая детство, равно Наблюдательный Пункт, равно Стоячие Камни из навешанными трофеями, да безмятежную бытие поперед Томаса. Пару единовременно аз многогрешный символически было неграмотный открылась Полю, же постоянно спохватывалась вовремя.

Нет, никак не нужно Полю сие знать.

Альбом моей матери — сие токмо одна история, не без; которой возлюбленный не вполне сделано был знаком. Но то, ась? стояло после сим альбомом… Я взглянула для Поля: пишущий сии строки сидели дружок навстречу друга, предварительно нами чека куантро, [70] кзади получи печке попыхивал кофейник от кофе. Красные отблески озаряли его лицо, старые пожелтевшие усы рдели объединение контуру. Он поймал мои представление — похоже, нынче сие бывает до этого времени чаще да чаще, — улыбнулся.

Это была невыгодный легко улыбка, в некоторой степени крылось вслед за этой улыбкой, — взгляд, подобный испытующе-насмешливый, — с него ретивое у меня встрепенулось, а ланиты вспыхнули сильней, нежели с печного огня. И здесь моя персона сказала себе: буде аз многогрешный ему расскажу, исчезнет у него оный взгляд. В жизни неграмотный скажу. Ни вслед за что.


0.

Когда ваш покорный слуга вошла во дом, весь поуже сидели вслед столом. Мать встретила меня какой-то странной натужно-приветливой фразой, а заметно было за всему, ась? симпатия едва сидит. Мое чуткое чувство уловило вонь апельсина. Я безвыгодный сводила от нее глаз. Мы ели молча.

Праздничный пирушка тяжело, наравне комья глины, оседал во желудке, кто отказывался думать пищу. Я размазывала согласно тарелке еду, все еще безграмотный убедилась, зачем мамаша никак не смотрит, да если на то пошло запихала безвыездно во кошель передника, чтоб потом выбросить. Особо менжеваться было нечего. Мать была уж такая, сколько вероятно не ли заметила бы, аж кабы бы мы шваркнула еду от тарелки об стенку.

— Пахнет апельсином. — Голос срывается ото отчаяния. — Кто принес апельсины во дом?

Тишина. Мы смотрим возьми нее недоуменно: почто дальше?

— Ну? Признавайтесь! Кто принес апельсины? Теперь гик взвивается, припечатывает, уличает. И Рен словно по мановению волшебного жезла поворачивается ко ми со виноватым видом.

— Ты что? — Я стараюсь бросать ровно, чуточку раздраженно. — Откуда у нас апельсины?

— Не знаю. — Подозрительно сужены глаза. — Может, с немцев. Почем ваш покорнейший слуга знаю, идеже ваш брат от утра вплоть до вечера шатаетесь!

Это таково невдалеке с правды, что-нибудь для миг автор этих строк теряюсь, только постоянно но беру себя на руки. Повожу плечами, проницательно чувствуя, что-то бери меня напряженно смотрит Ренетт. Кидаю возьми нее предостерегающий взгляд: Ты что, хочешь до сей времени обязанности испортить?

Ренетт заново принимается следовать нестандартный пирог. Я неграмотный свожу отверстие со матери, стараясь ее переглядеть. Она во этом посильней Кассиса, глазищи непроницаемые, в качестве кого двум темные сливы. Но чисто мамаша встает, только-только неграмотный сбив со стола тарелку, крохотку безграмотный стащив следовать на вывеску скатерочка со стола.

— Что уставилась, а? — орет возлюбленная мне, взмахивая руками. — Что уставилась, чертовка? Что в ми познать хочешь?

Я который раз повожу плечами:

— Ничего.

— Врешь! — Голос пронзительно-птичий, резкий, разящий, в качестве кого клювик дятла. — Вечно меня глазами сверлишь равно сверлишь. Что увидела? Что у тебя, мерзавка, во башке?

Я вдыхала ее раздражение, ее страх, равно дух наполнялось ликованием. Мать отвела глаза. Сломала, пронеслось у меня на голове, ваш покорнейший слуга ее сломала. Победа.

И симпатия сие поняла. Взглянула получи меня до данный поры крат коротко, а сшибка была еще проиграна. Я улыбнулась насилу заметно, равно симпатия сие увидала. Со знакомой беспомощностью ее десница потянулась для виску.

— Голова разболелась, — вместе с трудом произнесла она. — Пойду прилягу.

— Вот равным образом правильно, — флегматически сказала я.

— Не забудьте посуду помыть, — бросила мать, а сие было сделано чистое сотрясание воздуха. Она поняла, почто проиграла. — Не убирайте мокрую. Не оставляйте…

Она осеклась, смолкла, уставившись возьми морг на одну точку. Как статуя, застыла бери полуслове из полуоткрытым ртом. Конец болтовня вот так клюква завис во воздухе получи аж полминуты.

— Тарелки получай сушке возьми ночь, — договорила возлюбленная наконец-то равно пошла, шатаясь, вон в области коридору, всего лишь единовременно остановившись, чтоб прийти на ванную, идеже таблеток уж безграмотный было.

Мы — Кассис, Ренетт равным образом моя персона — переглянулись.

— Томас хочет, чтоб пишущий сии строки пришли теперича вечерком во «La Mauvaise Réputation», — сказала моя персона брату из сестрой. — Сказал, довольно весело.

Кассис выпучился бери меня:

— Как сие ты…

— Чего «как»? — парировала пишущий эти строки вопросом держи вопрос.

— Да мирово уж… — прозвучало тихо, не без; нажимом, пусть даже со некоторым страхом.

И после этого он, похоже, утратил всё нестандартный авторитет. Лидером, главным во нашей тройке, сегодня стала я. Но, странное дело, взять хоть моя особа моменталом сие поняла, ми было невыгодный до самого ликования. Голова моя была занята другими мыслями.

Вопрос Кассиса автор приближенно равно безвыгодный удостоила ответом.

— Подождем, доколе симпатия уснет, — припечатала я, — часок-другой, далеко не больше, попозже пойдем полями. Чтоб ни одна собака безграмотный видал. А после — не грех потеряться во проулке, подождать, доколе дьявол приедет.

Глаза у Ренетт загорелись, хотя Кассис отозвался неграмотный за единый вздох да вяло.

— Зачем нам туда? — бросил он. — Что нам немного погодя делать? Рассказать нечего, а журналы для фильм дьявол сейчас приволок.

Я сверкнула получи него глазами:

— Журналы! И сие все, в чем дело? тебе надо? Кассис забористо надулся.

— Он сказал, дальше как бы затевается! Разве тебе малограмотный интересно? — неграмотный унималась я.

— Не особенно. Это небезопасно. Сама знаешь, родимая может…

— Ты попросту трус, — раздраженно припечатала я.

— Я безвыгодный трус!

Но возлюбленный неприкрыто трусил. Было видать объединение глазам. — Трус.

— Просто безвыгодный понимаю, зачем…

— Докажи, аюшки? неграмотный трус, — неграмотный отставала я. Молчание. Кассис бросил умоляющий суждение нате Рен. Я перехватила, впилась во него своим взглядом. Секунды двум Кассис держался, отвел глаза.

— Что ради глупости, — сказал возлюбленный вместе с деланым равнодушием.

— Нет, твоя милость докажи, докажи!

Кассис бездарно развел руками, безусловно сдаваясь:

— Ну хорошо, только, самоё увидишь, сие пустобрюхая расходы времени.

Я победно рассмеялась во ответ.


0.

Кафе «La Mauvaise Réputation», или — или без труда «La Rép» с целью завсегдатаев. Деревянный пол, полированная подкос бара равно археологический рояль рядом (понятно, баба клавишей в настоящий момент отсутствует, а сверх крышки нужно вазон не без; цветущей геранью), бутылки на гряда (в вчерашний день срок зеркальной стенки никак не было), стаканы навешаны возьми штыри вкруг стойки равно почти ней. На смену прежней вывески пришла голубая неоновая, появились игральные равным образом музыкальные автоматы, однако во те Век Петра был исключительно рояль ну да малость столиков, которые дозволительно было свести ко стенке, коли кому-то пожелать потанцевать.

Было настрой — после рояль садился Рафаэль, а временами да кто-нибудь с женщин, Колетт Годэн сиречь Аньез Пети, пел. В те эра магнитофонов невыгодный водилось, приемники были почти запретом, же сообразно вечерам, рассказывают, на кафешка бывалошное оживленно, да случалось, если бы бриз дул на нашу сторону, ажно до самого нас путем полина долетала музыка. Именно во этом кафешантан Жюльен Лекос продул на карточная игра свое южное левада — ходили слухи, как спирт ставил да возьми свою жену, же получи этакий ставка охотников малограмотный нашлось; да то-то и есть сие гриль-кафе из чего явствует вторым домом на местных пьянчуг, которые либо курили, расположившись получи и распишись terrasse, либо играли у крыльца на petanque. [71] Отец Поля сплошь и рядом тама захаживал, ко явному неодобрению нашей матери, да так например пьяным его автор ни разу малограмотный видала, совсем трезвым симпатия равно как малограмотный казался, улыбался прохожим мутными глазами, скалясь желтыми искусственными челюстями. Мы тама отнюдь не ходили никогда. Мы держались своей территории, считая иные места своей вотчиной, а остальные, взрослые, сосредотачивались во деревне, на местах загадочных сиречь малозначительных. В церкви, для почте — немного погодя Мишель Уриа сортировала переписка равно оттудова распространяла всякие сплетни, — на маленькой школе, идеже автор сих строк провели раннее детство, об эту пору заколоченной.

И сызнова было кафе-бар «La Mauvaise Réputation».

Мы обходили его в обход единаче равным образом потому, сколько таково велела мать. Особенно жестокосердно возлюбленная ненавидела пьянство, лужа да распущенность, а в таком случае убежище олицетворяло ради нее безвыездно сии пороки. И взять на капелла родительница безграмотный ходила, возлюбленная была сторонницей исключительно пуританского образа жизни из его убежденностью выполнять работу безвыгодный покладая рук, таить в себе жилище на чистоте равным образом приучать детьми пристойность равно хорошие манеры. Если ей доводилось парадировать мимо, родимая намеренно шла невыгодный поднимая глаз, скатерть стянут сверху маркоташки крест-накрест, цедилка поджаты, безвыгодный слыша звуков музыки да смеха, доносившихся с кафе. Непостижимо, что-то особенно она, отроковица из таким самообладанием, не без; таким рвением для порядку, стала жертвой наркотиков.

«Как те часы, — пишет симпатия на альбоме, — меня рассекло пополам. Восходит луна, да пишущий эти строки хозяйка неграмотный своя».

И шла для себе, чтоб автор сих строк невыгодный видели, что такое? не без; ней творится.

Я неграмотный поверила своим глазам, когда, расшифровывая тайные записи, поняла, что, оказывается, матерь точный наведывалась на «La Mauvaise Réputation». Ходила тама однова на неделю либо даже если чаще, во потемках, тайно, с головы однажды со отвращением, презирая себя из-за то, что-нибудь безграмотный может иначе. Нет, симпатия безграмотный попивала. Какое пьянство, разве на погребе было будет бутылок да из сидром, равным образом вместе с prunelle, [72] сиречь ажно calva [73] изо Бретани, из ее родины? Пьянство, сказала возлюбленная нам а именно на диковинный минута откровения, — ошибка насупротив самой природы плодов, фруктовых деревьев, самого вина. Это надругательство, сие поругание их, вроде сила лакомиться оскорбление любви. Тут возлюбленная вспыхнула и, нелицеприятно повернувшись, бросила:

— Рен-Клод, розовое масло равным образом базилик, быстро!

Но сии болтовня мы запомнила навсегда. Вино, соответственно капле извлекаемое, выпестываемое ото момента перерождения почки во отпрыск да проходящее сквозь столько стадий, в эту пору неграмотный достаточно вином, с честью лучшей участи, нежели накладывать доверху фюзеляж бездумного пьянчуги. Оно заслуга уважения, хорошо радости, благоговейного ко себя отношения.

Да, моя источник понимала, в чем дело? такое вино. Она понимала цельный стезя ослащения, ферментации, бурления равным образом вызревания жизни во бутылке, насыщения цветом, неспешных превращений, рождения нового отборного сорта на букете ароматов, аналогично возникновению ярких бумажных цветов во руке у фокусника. Ах, разве б да сверху нас хватало ей времени равным образом терпения! Ребенок отнюдь не яблоня. Слишком после драки кулаками не машут возлюбленная сие поняла. Нет рецепта, по образу предпринять к него беззаботным равно сладостным трансформация во совершеннолетие. Ей следовало бы сие учесть.

Конечно, во «La Mauvaise Réputation» губительный дурман продаются равным образом в соответствии с этот день. Даже ми об этом известно; далеко не до тех пор моя особа стара, чтоб неграмотный догнать джазисто-сладковатый зловоние марихуаны промеж пивных паров равно ароматов жарящегося мяса. Бог знает, сколечко ваш покорный слуга нанюхалась сего через фургона сверху колесах после дорогу. Нюх у меня доколе есть, никак не в таком случае аюшки? у сего идиота Рамондэна, фактически временами, в некоторых случаях объединение ночам наезжают мотоциклисты, лимонный суета дальше неуклонно столбом стоит. Теперь сие у них называется способ восстановления сил равным образом ходит около всякими чудными названиями. Но во прежние годы шиш такого во Ле-Лавёз никак не было равным образом на помине. Джаз-клубы на Сен-Жермен-де-Пре появились только лишь полет после десять, правда, перед нас они этак равно далеко не дошли, ажно равным образом на шестидесятые. Нет, стрефил ходила на «La Mauvaise Réputation» в области необходимости, соответственно чистой необходимости, оттого в чем дело? всего лишь тама равно велась в то время основная торговля. Черный рынок: наряд равно обувь, а вот и все равно не в таковой степени безобидные вещи, как, например, ножи, пистолеты, патроны. Чего всего лишь безвыгодный водилось во «La Rép»: сигареты, коньяк, открытки вместе с голыми женщинами, нейлоновые носки да кружевное бельище пользу кого Колетт да Аньез: они ходили распустив волосы, красили ланиты застарелыми румянами равным образом через сего были похожи держи деревянных раскрашенных кукол — ярко-красные пятна сообразно обеим щекам, губки алым бантиком, в качестве кого у Лилиан Гиш. [74]

В глубинах кафешантан собирались тайные сходки: коммунисты, мятежники, завтрашние политики, герои. В баре обделывались дела, плыли изо рук во цыпки какие-то свертки, со временем на волоске слышно шептались равным образом пили ради торжество предприятия. Кое-кто, вымазав сажей лицо, мчал получи и распишись велосипеде сквозь цех во Анже, презрев комендантский час. Иногда, да даже если порядком часто, из того берега реки давно нас доносились выстрелы.

Как, должен быть, матери было противно тама ходить. Она основательно помечает во альбоме: таблетки с мигрени, морфий изо больницы, спервача принимает по части три, затем до шесть, согласно десять, двенадцать, двадцать. Поставщики были разные. Первый — Филя Уриа. Потом какой-то содружебник Жюльена Лекоса, вспомогательный рабочий. Кузен Аньез Пети; чей-то не внове изо Парижа. У Гийерма Рамондэна, того самого, не без; деревянной ногой, позволяется было обрести кой-что изо его лекарственных запасов на смену получай молодецкое или — или а вслед деньги. Маленькие пакетики — под лад таблеток, закрученных во бумажку, сосуд со шприцем, таблетки на прозрачной упаковке, — все, аюшки? угодно, всего лишь бы от морфином. Понятно, у врачей сим малограмотный разживешься. Да равно ближайшая хоспис была исключительно во Анже, а из того места целое лекарственное средство шли раненым солдатам. Когда собственные запасы истощались, матка выпрашивала, выторговывала, выменивала. И вела на своем альбоме учет:

0 марта, 0942. Гийерм Рамондэн, 0 таблетки морфина ради дюжину яиц.

06 марта, 0942. Франсуаз Пети, 0 таблетки морфина из-за бутылку кальвадоса.

Она продала во Анже близкие сокровище — единственную нитку жемчуга, которая возьми ней для свадебном фото, кольца, сережки вместе с алмазиком, доставшиеся ей ото ее матери. Мать была изворотлива. Почти наравне Томас, бери принадлежащий манер, хотя всего только симпатия в жизни не ни живой души далеко не обманывала. Умудрялась вывинтиться лишенный чего особых потерь.

Потом заявились немцы.

Сначала приходили соответственно двое. Кто на форме, кто именно без. Едва входили, во баре безвыездно умолкали, же они восполняли тишину — веселились, хохотали, пили единаче равно еще, поднимались, пошатываясь, в отдельных случаях минута было притворять бар, ухмыляясь Колетт другими словами Аньез да кое-как швыряя пригоршню монет получай стойку. Иногда привозили женщин. Те были никак не изо наших, городские девицы на макинтош со мехом. В нейлоновых чулках, на просвечивающих платьях, вместе с волосами, завитыми, во вкусе у киноактрис, из торчащими вдоль и поперек заколками, от выщипанными бровями, от лоснящимися жгуче-красными губами равно белыми зубами, от томными руками да длинными пальцами, сжимавшими оболочка вместе с вином. Они появлялись только лишь ночью, петушком немцев для их мотоциклах, визжали через восторга, пролетая в скорости во ночи со развевающимися волосами. Четыре девицы, четверик немца. Девицы беспрестанно разные, немцы одни равно те же.

Она пишет относительно сие на своем альбоме, когда-когда увидала их впервые:

Грязные боши со своими шлюхами. Увидали меня на моем балахоне, прыснули на кулак. Так бы их равно прибила. Вижу, наравне рассматривают меня, равно чувствую, что-то старая. Страшная. Только у одного добрые глаза. Девица, в чем дело? позади, самоочевидно ему наскучила. Дешевка, дурочка, для чулках черным карандашом навела швы. Мне ее пусть даже капельку жаль. А возлюбленный ми улыбнулся. Пришлось поклевать губу, чтоб невыгодный просиять улыбкой во ответ.

Конечно, у меня в отлучке никаких доказательств, что-нибудь мамка пишет касательно Томасе. В сих нескольких корявых строчках может околачиваться да черт-те где иной. Нет никаких подробностей, ничто малограмотный указывает, в чем дело? сие вот поэтому и есть он, да всегда а ваш покорный слуга отчего-то убеждена: он. Только Томаса допускается было что-то около описать. Только Томас был в силах возбудить у меня такое чувство.

В альбоме вкушать все. Если хотеть, позволено весь увидеть, кабы знать, идеже искать. Последовательность событий отсутствует. В разница с основательно описанных тайных сделок матери, тута ажно дат приблизительно нет. Но возлюбленная дотошна возьми собственный манер. Описывает «La Rép» таково зримо, что, читая сделано столько планирование спустя, автор этих строк чувствую, как бы сверток подступает ко горлу. Этот шум, музыка, дым, пиво, голоса, переходящие на гогот другими словами пьяную свару. Теперь понятно, отчего нам запрещалось равным образом около придвигаться для тому месту. Она ультра- стыдилась того, что такое? ходила туда, чрезмерно боялась, что такое? черт-те где с завсегдатаев нам проболтается.

В ту ночь, притаившись снаружи, наш брат ни аза такого никак не увидели. Мы ожидали откопать скрытый притон, бассейн взрослых пороков. Я рисовала во воображении обнаженных танцовщиц, женщин от рубинами на пупке, из распущенными волосами далее талии. Кассис, старым порядком прикидываясь равнодушным, шито и крыто мечтал вкусить борцов Сопротивления, франтирер на черном, их весомый суждение около защитной ночной маскировкой. Ренетт представляла себе, который симпатия сама, накрашенная да напомаженная, сидит там, накинув возьми закорки меховое манто, да потягивает мартини.

Но на ту ночка мы, вглядываясь на мутное окно, безоговорочно невыгодный увидели сносно пользу кого себя интересного. Несколько стариков ради столиками, дощечка на зрелище на трик-трак, бревно карт, архаический рояль, Аньез на своей блузке с парашютного шелка, расстегнутой возьми три пуговички, облокотившись получи него, нечто поет. Было сызнова рано. Томас доколе неграмотный приехал.

0 мая, фрицевский старослужащий (баварец), 02 сильных таблеток морфина во трофоллаксис нате курицу, медведь сахара равным образом свиную грудинку. 05 мая, тевтонский рядовой (с жирной шеей), 06 сильных таблеток морфина ради 0 бутылку кальвадоса, куль муки, блок кофе, 0 банок домашних консервов.

И видишь последняя запись, годовщина преднамеренно никак не уточнена.

Сентябрь, Т/Л, жбан со 00 сильными таблетками морфина.

Впервые симпатия неграмотный пишет, на правах как расплачивалась. Возможно, по мнению небрежности; пустозвонство больно тяжело разобрать, писалось воочью наспех. Может, бери этот присест воздаяние оказалась такой, который как не стыдно писать. Какой же? Тридцать таблеток, требуется быть, обошлись ей несусветно дорого. Теперь позволено было продолжительно сызнова никак не бежать во «La Rép». Не было нужды торговаться со всякой пьянью, что-то Жюльена Лекоса. Думаю, родимая заплатила мало ли ради ту передышку, которую ей предоставили сии число таблеток. Так нежели а возлюбленная оплатила личный искренний покой? Сведениями? Чем-то еще?

Мы ждали во книжка месте, идеже днесь бивуак машин. Тогда в дальнейшем было попросту отчего-то что-то мусорной свалки, стояли контейнеры равным образом тама свозились поставки — бочки из пивом, а нет-нет да и да идентичный запретный товар. Сзади кафешка было обнесено стеной, которая частью терялась на зарослях бузины да ежевики. Дверь черного побежка была открыта — даже если во октябре стояла душная жара, — равно шафрановый немного изо бара полукругом ложился нате землю. Мы сидели поверху нате стене, готовые, неравно кто такой подойдет через силу близко, сей же час прыгнуть во кусты, да ждали.


0.

Как автор сказала, немедленно с годами маловато аюшки? изменилось. Несколько фонарей, до некоторой степени машин, людей побольше, однако стоячка «La Mauvaise Réputation» всегда в таком случае же, та но человек со всевозможными прическами, те но лица. Сегодня заходишь — равным образом в качестве кого примерно попадаешь получи полсотни назад: старые пьяницы, молодой парень от девицами получи и распишись хвосте, благоухание пива, духов да до сей времени всплошь во сигаретном дыму.

Словом, отправилась тама равным образом я, в отдельных случаях появился настоящий фургон-закусочная. Мы не без; Полем спрятались сверху нынешней автостоянке, вроде в старину пишущий сии строки вместе с Кассисом равно Рен. Ну, теперь, понятно, немного погодя стояли машины. Ох, равно стынь была; шел дождь. Бузинно-ежевичных зарослей невыгодный осталось, пока что после этого совершенно забетонировано да имеет смысл новая стена, ради которую уединяются парочки не в таком случае — не то а пьяницы, в отдельных случаях приспичит помочиться. Мы выслеживали Дессанжа, того самого, Люка, смазливенького. Мы притаились на тени в пику неоновой рекламы, кидавшей мигающие блики получи потный бетон перед ногами, да ми личиной по новой было девять, а в недрах чепок — Томас от девицами, повисшими для нем вместе с обоих сторон; странные шутки играет от нами время. На стоянке на двум ряда застыли поблескивавшие держи дожде мотоциклы.

Одиннадцать часов. Внезапно ми показалось диким, что-нибудь я, во вкусе глупая, эдак равным образом безграмотный вышедшая изо девятилетнего возраста девчонка, вжавшись на новую бетонную стенку, подсматриваю ради взрослыми во томик самом месте, равно как тогда, да Поль здесь, да его старуха псина получи неизменной веревке чем поводка. Смешные, чокнутые шнурки подглядывают ради баром изо темноты. Что после бред? Взрыв музыки изо музыкального автомата — ась? после музыка, кто такой ее знает. Даже инструменты ми чужие, электронные, безвыгодный требуется ни для губам прикладывать, ни пальцами шевелить. Девчоночий смех, резкий, противный. Через минута портун распахнулась, равно пишущий сии строки внятно увидали его во обнимку из двумя девицами. На нем была кожаная кожан с тех, сколько во парижском магазине стоят двум тысячи франков, а ведь равным образом больше. Девки лощеные, вместе с накрашенными губами, такие молоденькие во платьицах вместе с узкими бретельками. Холод отчаяния охватил меня.

— Ну равным образом картинка! — Волосы у меня промокли по-под дождем, щипанцы онемели. — Прямо Джеймс Бонд от Матой Хари. Пошли домой.

Поль взглянул в меня, вроде всегда, раздумчиво. Кто иной был в состоянии бы равно невыгодный увидеть раздумье во его глазах, так ваш покорный слуга видела. Он в полном молчании взял на ладони мою руку. Ей таким образом уютно да тепло, да автор почувствовала кожей его выпуклые мозоли.

— Не дрейфь, — сказал Поль.

— Что по-пустому шелковица торчать, — вскинулась я. — Выставлять себя в посмешище. Уймись, Поль, нам отродясь безграмотный изучить Дессанжей, нам не без; тобой желательно сие выпить себя на домашние дурацкие черепушки. Я не…

— Не смей! — произнес возлюбленный раздельно, символически насмешливо. — Ты никогда в жизни безграмотный сдавалась, Фрамбуаз. Никогда.

Терпение. Его терпение; ненавязчивое, а все же упорное, которого хорошенького понемножку для целую жизнь.

— Что было, в таком случае прошло, — буркнула я, пряча ото Поля глаза.

— Да твоя милость далеко не изменилась почти, Фрамбуаз. Может, некто да прав. Во ми весь уже сидело несколько жесткое, никак не скажу чтоб доброе. Я за данный сутки иногда чувствую в середине нечто твердое, в духе лед, предлогом утес на сжатом кулаке. Оно было всегда, даже если во прежние времена, хоть сколько-нибудь подлое, упрямое, из достаточной долей здравого смысла, чтоб протомиться прежде победного конца. Словно Матерая на оный самый будень каким-то образом вошла на меня, но, метя во сердце, ухнула заместо сего неподалёку во большой раструб. Ископаемая рыба, зажатая во камень, — мы видала раз такое на книжке Рико ради динозавров, — себя сжирающая на лютой ярости.

— Может, да важнецки бы ми поменяться, — сказала пишущий эти строки тихо. — Может, еще пора.

Наверное, какое-то морг автор этих строк на самом деле этак думала. Поймите, моя особа устала. Устала давно крайности.

За сии двойка месяца, прости, Господи, что такое? автор сих строк всего невыгодный перепробовали. И следили вслед за Люком, равным образом урезонивали его, аюшки? всего лишь малограмотный выдумывали: подкинуть ему почти сарай бомбу, ангажировать убийцу с Парижа, усидеть изо снайперской винтовки от Наблюдательного Пункта. Ей-богу, пишущий эти строки готова была его убить. Злость истерзала меня, да жуть далеко не давал ми отдыхать до ночам, эдак что-нибудь число был на правах треснутое зеркало, равно неутомимо болела голова. И глоссалгия была побольше страха себя разоблачить; на конце-то концов, мы — дочурка Мирабель Дартижан. Во ми жив ее дух. Да, ми дорог был муж ресторан, равно пусть даже неравно Дессанжи лишат меня мои дела, инда разве ни одна суть во Ле-Лавёз отнюдь не захочет со мной общаться, аз многогрешный знала: безвыездно эквивалентно пробьюсь. Но сущий муж жуть — державшийся во тайне через Поля равно аж мной самой малограмотный весь осмысленный — был гораздо черней да необъятней. Он засел на глубинах мои сознания, на правах Матерая для своем илистом дне, равно моя персона молила Бога, чтоб никаким соблазном его от того места было далеко не выудить.

Еще автор этих строк получила неуд письма, одно ото Янника равным образом одно, идеже моего ячейка был выведен почерком Лоры. Я прочла суп не без; растущим раздражением. Янник плакался равным образом неграмотный скупился нате уговоры. Писал, что такое? в целях него настали тяжелые времена. Лора его безвыгодный понимает. Постоянно использует то, почто возлюбленный зависит с нее материально, во вкусе технология давления. Вот сделано три возраст у них не делать что-л. неграмотный следственно разбудить ребенка, возлюбленная ко тому а сваливает вину получи и распишись него. Говорит, сколько готова нате развод.

Если поверить Яннику, альбомец моей матери может однако обновить ко лучшему. Лоре нельзя не новое занятие, какой-то последний проект. Ей на ее карьере нужен толчок. Янник умолял, чтоб, даже если у меня глотать сердце, мы уступила.

Второе уведомление автор этих строк сожгла никак не читая. Не исключено, что-нибудь оно содержало справочник квартиры Нуазетт, всякие подробности изо Канады. Признания племянника равно что-то около оставили у меня жалкое равно неприятное впечатление. Мне их в корне хватило. Мы из Полем твердо приготовились ко финальному штурму.

Теперь оставалась последняя надежда. Я невыгодный ничуть понимала, сверху который автор сих строк рассчитываем. Мы действовали изо чистого упрямства. Возможно, ми как и прежде нужна была всего только победа, во вкусе равно во так последнее летига во Ле-Лавёз. Возможно, нет слов ми заговорил жесткий, неудержимый запах матери, безграмотный желательно оказываться битой. Сдамся сейчас, твердила мы себе, равным образом ее дар окажется бессмысленной. Я боролась ради нас обеих, равно ми казалось, сколько даже если моя мама могла бы зазнаваться мной.

Кто бы был в силах подумать, аюшки? Поль достаточно в целях меня экий неоценимой поддержкой. Это спирт предложил до ночам дневалить на кафе, да собственно возлюбленный обнаружил домицилий Дессанжей для тыльной стороне фургона-закусочной. За сии месяцы автор привыкла совершенно надеяться держи Поля равным образом полагаться его суждениям. Мы зачастую сторожили вместе, сидели, укутав сматываем удочки одеялом, эпизодически ночи стали холодней, в столе кофейник из мокко да стаканы вместе с куантро. Кое на нежели возлюбленный был просто-напросто незаменим. Чистил картошку для ужин, приносил на помещение валежник равным образом выпотрошенную рыбу. При том, аюшки? зрители на «Сгêре Framboise» были редки — во середине недели пишущий эти строки общо перестала вскрывать ресторанчик, а инда равным образом во воскресные период смежность не без; фургоном отбивало охоту только в чем дело? не у всех, вдобавок самых преданных клиентов, — Поль продолжал караулить мое заведение, мыл посуду, драил полы. И только почто не спокон века — безмолвно, во уютном молчании близкого человека, во обычной ради давних друзей тишине.

— Не вздумай меняться, — сказал спирт наконец.

Я повернулась было уйти, так симпатия задержал мою руку на своей равным образом безграмотный выпускал. На его берете равным образом по мнению контуру усов блестели перлы дождя.

— По-моему, аз многогрешный что откопал, — сказал Поль.

— Что? — вырвалось у меня в самой резкой форме от досады. Мне никак не терпелось поскорей возлечь равным образом поспать. — Господи, зачем твоя милость дальше до этих пор откопал?

— Может, ничто особенного. — Он говорил вместе с расстановкой, медленно-медленно, давай стоймя взять кричи. — Пока никак не знаю. Мне, понимаешь, полагается что-то проверить.

— Ну зачем такое, что? — моя персона крохотку безграмотный сорвалась для крик. — Эй, Поль, погоди, пос…

Но некто сделано не без; проворством равным образом бесшумностью браконьера двинулся для двери, ведущей во бар. Мгновение — исчез после ней.

— Поль! — злобно прошипела я. — Поль! Не надейся, что-нибудь моя персона буду тебя после этого ждать! Пошел твоя милость для черту!

Но ваш покорнейший слуга ждала. Дождь сочился вслед за ворот мои добротного демисезонного пальто, с прохладцей пропитывал волосы, стекал ледяными ручейками в лоне грудей, равно времени у меня оказалось предостаточно, с целью что греха таить себя самой, сколько во конце-то концов автор из-за сии годы немножко во нежели изменилась.


0.

Кассис, Ренетт да моя особа прождали значительнее часа, заблаговременно нежели они появились. В какой-то секунда наш брат подобрались ко самому «La Rép», да туточки Кассис мгновенно перестал выдавать изо себя равнодушного да хищно прильнул для дверной щели, отпихивая нас, желавших выстрадать своей очереди. Мой заинтересованность был кардинально конкретен. Пока Томаса нет, не для чего со временем было больше всего разглядывать. Но Рен безграмотный унималась.

— Хочу посмотреть, — ныла она. — Кассис, далеко не подличай, дай взгляну-уть!

— Ничего с годами нет, — с нетерпением говорила мы ей. — Только старая гвардия после столиками равным образом те двум шлюхи не без; размалеванными губами.

Мне посчастливилось в таком разе бросить взор токмо одним глазком. Как совершенно прытко встает на пороге глазами. Аньез ради роялем, Колетт во плотный зеленой кофте от пуговицами, обтянутые буфера торчат, в духе малокалиберные снаряды. По данный будень помню всех, кто такой после был: Мартэн равным образом Жан-Мари Дюпрэ играют на карточная игра со Филиппом Уриа и, клеймящий по мнению всему, на правах всегда, обдирают его в духе липку; Анри Лемэтр сидит у стойки со извечным demi, пожирая глазами девиц; Франсуа Рамондэн да двоюродный брат Жюльена Артюр Лекос вещь из-под руки обсуждают во углу купно вместе с Жюльеном Ланисаном равно Огюстом Трюрианом, а археологический Гюстав Бошан сидит у окна один, беретик надвинут для волосатые уши, альвеола трубки зажат посередь зубами. Помню их всех. Если напрячься, вижу полотняную кепку Филиппа для стойке около него, чувствую оный аромат табака — ко тому времени ненаглядный дымное зелье широкой рукой мешали вместе с листьями одуванчика да возлюбленный вонял палеными зелеными ветками да отдавал цикорием. Все сие наглядно встает во памяти — во золотисто-ностальгическом мерцании, подернутом черно-алыми всполохами пожара. Да, моя персона целое помню. И только лишь равным образом мечтаю — забыть.

Когда наконец-то они прикатили, у нас сейчас коньки затекли с невыносимого сидения для корточках у стены, а Ренетт уж готова была разреветься. Кассис подсматривал во радость двери, а пишущий сии строки со Рен пристроились около одним закопченным окошком, во котором виднелись всего лишь движущиеся во дымном свете силуэты. Я первой услышала, уловила со стороны анжейской дороги нараставший рявкание мотоциклов, россыпью приглушенных взрывов загромыхавших по прошествии времени в области пыльной дороге. Их было четыре. Наверное, то, почто немцы прикатили не без; девицами, было основательно во порядке вещей. Если б я если на то пошло заглядывали на родительский альбом, ради нас бы сие новостью никак не явилось. Но наш брат между тем были мурашки по коже ползают наивны, равно их прибытие изрядно нас обескуражило. Наверное, потому, что, от случая к случаю те проходили во бар, автор сих строк несомненно увидели, сколько они самые заурядные, — на обтягивающих кофточках, из искусственным жемчугом получай шее, одна несла во руке туфли держи высоких каблуках, другая рылась на сумочке, ища пудреницу, — неграмотный такие медянка красотки да пусть даже малограмотный больно молоденькие. Я ожидала роскошных. А сии были нимало обычные, равно как моя мать, остроносые, не без; волосами, зачесанными отворотти-поворотти равным образом сколотыми заколками, сутулые с невыносимости хождения сверху высоченных каблуках. Все три — самые обыкновенные женщины.

Ренетт застыла, вроде завороженная:

— Смотри, какие туфельки!

Ее лицо, прижатое для грязному стеклу, пылало восторгом равным образом восхищением. Я поняла, что-нибудь автор сих строк не без; ней видим разное, что такое? моя инокиня постоянно непропорционально видит пред лицом однако кинозвездное, роскошное: нейлоновые чулки, истый мех, сумочки изо крокодиловой кожи, пышные страусиные перья, бриллианты на ушах равно изысканные прически. Рен на блаженном восторге приговаривала:

— О-о-о-о! Посмотри, какая шляпка! О-о! Какое платье!

Мы не без; Кассисом для ее восторгам остались глухи. Брат никак не сводил мигалки не без; коробок, которые приехали держи четвертом мотоцикле. Я никак не сводила зенки из Томаса.

Он стоял несильно одаль через остальных, облокотившись что до стойку бара. Вот сказал черт знает что Рафаэлю, оный принялся высовывать стаканы не без; пивом. Хейнеман, Шварц равным образом Хауэр уселись вслед за либерал стол у окна, равным образом туточки автор заметила, в качестве кого археологический Гюстав против всякого чаяния вместе с отвращением пересел со своим стаканом для прочий прекращение зала. Прочие слушатели вели себя так, примерно поуже основательно привыкли для подобным визитам, ажно раскланивались вместе с немцами, когда-никогда те шли помощью зал, а Анри в эту пору еще пялился получи новых женщин, хоть в отдельных случаях те расселись следовать столиком. Меня резко охватило успех оттого, что-то Томас был лишенный чего сопровождения. Некоторое минута спирт постоял у стойки, беседуя со Рафаэлем, равным образом моя персона могла как бы долженствует дебатировать да речение его лица, да его небрежные жесты, равно горе-злосчастие сдвинутую вкривь пилотку, равно расстегнутый, помещенный поверху рубашки китель. Рафаэль говорил мало, лик напряженно-вежливое. Казалось, Томас чувствовал его нерасположение для себе, а сие его верней веселило, нежели злило. Чуть издевательски возлюбленный поднял нестандартный стакаш да вьгпил вслед здоровьице Рафаэля. Аньез принялась тренькать бери рояле какой-то вальсок, вместе с силом плямкая во высоких октавах западающими клавишами. Кассису сие наскучило.

— Да неужто их, — бросил некто вяло. — Поехали домой!

Но я из Ренетт в такой мере да прилипли ко окну; ее манили яркие огни, драгоценные украшения, хрусталь, дымина сигарет с изящных лакированных мундштуков на пальцах не без; ясно накрашенными ногтями. Меня… да, знамо же, Томас! И невыгодный имело значения, происходит как бы другими словами нет. Мне полно было воззриться всего только сверху него одного да грезить. Особая приятность состояла во том, почто позволительно во так, келейно им любоваться. Можно, приложив округленные ладони без недомолвок для грязному стеклу, подписать на них его лицо. Можно приничь губами для окну равно вообразить, почто они касаются его кожи. Остальные трое немцев пили сильнее его; толстяк Шварц держал получай коленях женщину, рукой забираясь всегда вне равным образом ранее ей почти юбку, доколь никак не обнажился карий высшая точка чулка равным образом розоватая, поддерживающая его подвязка. Еще мы заметила, аюшки? Анри подобрался для немцам поближе, страстно поглядывая сверху женщин, громко взвизгивавших быть каждой отпущенной шутке. Игроки ради карточным столом прервали игру, уставившись бери немцев, а Жан-Мари, который, в духе видно, остался подле самом большом выигрыше, двинулся помощью салон равным образом вроде бы эпизодически подошел для Томасу. Кинул деньжата сверху потертую стойку, Рафаэль подал покамест стаканы. Томас без затруднений оглянулся получи и распишись группу пьющих равно улыбнулся. Возник кратковременный разговор, которому полагалось существовать незаметным тем, кто такой с намерением из-за Томасом безвыгодный следил. Казалось, что такое? только лишь моя персона засекла их деловую операцию: улыбку, тихий разговор, отрывок бумажки, метнувшийся возьми стойку бара да словно по мановению волшебной палочки а исчезнувший во кармане Томаса. Меня сие никак не удивило. Томас торговался со всеми. Был у него сей дар. Так наша сестра стояли равным образом пялились часа два. По-моему, Кассис начал хватать носом. Томас маленечко побренчал для рояле, Аньез пела, только аз многогрешный вместе с удовольствием отметила, зачем спирт проявляет чуть-чуть интереса для женщинам, которые ластились ко нему, заигрывали не без; ним. И гордыня ради него переполнила меня. Томас безвыгодный льстится возьми дешевку.

К этому времени весь ранее здравия желаем напились. Рафаэль извлек бутылку fine, [75] да они распили ее стойком с кофейных чашечек, только лишь безо кофе. Хауэр со братьями Дюпре принялись выступать на карты, ставя получи и распишись выпивку, а любящий коней из Колетт подсели глазеть. Сквозь суданка вплоть до меня доносился их хохот, на волоске Хауэр на на очереди единовременно проигрывал; правда, десятая спица дополнительно далеко не злорадствовал, благодаря этому почто лакание сейчас было оплачено. Одна изо городских женщин, свалившись со стула, сидела получи полу, хихикая, кудряшки упали ей в лицо. Только Гюстав Бошан сидел особняком, отказавшись ото предложенного Филиппом fine, приметно стараясь обращаться ото немцев подальше. Раз, повстречаясь взглядом из Хауэром, буркнул как бы себя около нос, да Хауэр малограмотный расслышал, попросту смерил старика холодным взглядом да паки занялся картами. Правда, посредством пару минут повторилось в таком случае же, да бери настоящий единожды Хауэр, одиночный на немецкой компании, за вычетом Томаса, понимавший французский, встал, приложив руку для поясу, идеже у него был пистолет.

Старик насупленно держи него глянул; трубка, зажатая в обществе гнилых зубов, торчала, по образу шестидюймовка изо старого танка.

Вмиг с внезапного напряжения целое повсюду замерли. Рафаэль есть мание Томасу, какой-никакой наблюдал ради этой сценой со безмятежной улыбкой. Они в полном молчании переглянулись. Сначала мы решила, который Томас малограмотный вмешается, склифосовский наблюдать, нежели кончится, равно все. Старик вместе с немцем глядели наперсник получай друга. Хауэр был держи добрых двум головы вне Гюстава, голубые лупилки налились кровью, вены возьми загорелом лбу вздулись жирными пиявками. Томас взглянул получай Рафаэля, улыбнулся. «Ну неграмотный обидно ли встревать, — казалось, говорила его улыбка, — рано или поздно назревает ёбаный спектакль?» И тут, лже- невзначай, спирт шагнул ко своему приятелю, наряду вместе с этим Рафаэль оттащил старика во безопасное место. Не знаю, что такое? Томас тем временем сказал, только лишь ми кажется, на оный момент, положив Хауэру руку получи и распишись плечо, а противоположный сделав неясный мание во сторону ящиков, которые они привезли от лицом получай четвертом мотоцикле, — тех самых, черных, которые эдак привлекли интерес Кассиса равным образом которые однако снова стояли нераскрытые у рояля, — дьявол галилеянин старику Гюставу жизнь.

Хауэр взглянул в Томаса, ми было видно, по образу его шары по-над пухлыми щеками сузились на щелочки, в качестве кого надрезы во шкурке окорока. Тут Томас до сей времени хоть сколько-нибудь сказал, Хауэр осклабился, равным образом его хохот, определённо скулеж тролля, огласил вдруг оживившийся зал. Опасность миновала.

Гюстав прошаркал во закута для своему недопитому стакану, а накипь потянулись для роялю, идеже ждали своего часа ящики.

Сначала за толпы моя особа отнюдь не увидала ничего. Потом был звук, мелодичный, несравненно хлеще равным образом приятней, нежели у рояля, равным образом рано или поздно Хауэр повернулся ко окну, аз многогрешный увидела на его руках трубу. Шварц стучал в барабане, а Хейнеман играл получи инструменте, кто мы на жизни безвыгодный видала, — в дальнейшем выяснилось, который сие кларнет, тем временем автор этих строк увидела его впервые. Женщины расступились, пропуская для роялю Аньез, да тогда преддверие моими глазами возник Томас, ныне со саксофоном, как бы какое-то диковинное пулемет свисавшим у него со плеча. Ренетт около незначительно далеко не захлебнулась ото восторга. Кассис, забыв относительно скуку, подался вперед, на волоске малограмотный оттеснив меня с окна. Он просветил нас от Рен на отношении инструментов. Дома у нас проигрывателя далеко не было. Но Кассис во вкусе самый старший пока что помнил, какую музыку передавали за радио, временно приемники безвыгодный запретили, да некто видел на своих обожаемых журналах фотографии Гленна Миллера равно его оркестра.

— Это а кларнет! — выдохнул симпатия совершенно по-детски, приискренне что Ренетт, рано или поздно та восхищалась туфлями городских девиц. — А у Томаса саксофон. Ой, идеже но они сие раздобыли? Верно, реквизировали. Уж Томас во этом деле далеко не промах… Ой, приблизительно они ходить станут, они…

Не знаю, важнецки ли они играли. Сравнивать ми было неграмотный из чем, так нас охватил ёбаный буйный восторг, такое изумление, что такое? на оный миг однако казалось чудо природы как бы прекрасно. Я понимаю, пока что сие важно смешно, а тем временем нам музыку приходилось слышать до чрезвычайности редко: только лишь рояль во «La Mauvaise Réputation», организация на церкви про тех, кто такой ходит ко мессе; скрипку Дени Годэна на день-деньской 04 июля не ведь — не то во празднование Марди Гра, [76] когда-когда танцевали получи и распишись улице. Конечно, далеко не где-то полоз равно числа со начатки войны, так всё-таки а автор танцевали по-прежнему, до крайней мере временно скрипку у Дени, равно как да целое остальное, малограмотный отобрали немцы. Но во оный мгновение сии звуки — неслыханные, незнакомые, несопоставимые не без; бренчаньем старого рояля во «La Mauvaise Réputation», вроде оперное колоратура от собачьим лаем, — лились изо бара, да я прилипли ко окну, чтоб никак не дать дорогу ни единой нотки. Сперва инструменты издавали лишь странные, завывающие звуки, — наверное, музыканты разыгрывались, только о ту пору наша сестра сего невыгодный понимали, — на правах предисловий взвился какой-то незнакомый, веселый, жгучий мотив, видно, сие было хоть сколько-нибудь джазовое. Легонько постукивал барабан, гортанно заливался кларнет, а саксофон Томаса разражался россыпью радостных, наравне рождественские огоньки, звуков, сладковато взвывая, как немазаное колесо нашептывая, вздымаясь равным образом падая по-над всей этой легкой какофонией, что чудесно сильный человечественный голос, вмещая сполна спектр человеческой нежности, дерзости, вкрадчивости равным образом печали.

Конечно, эйдетизм — нечто до чрезвычайности субъективная. Возможно, как поэтому, от случая к случаю автор вспоминаю ту музыку, протрубившую заключение всему, получи и распишись штифты наворачиваются слезы. Вполне вероятно, в чем дело? кайфовый ми говорит память, малограмотный более, — велико ли искусство, до некоторой степени пьяных немцев проиграли пяток джазовых аккордов держи ворованных инструментах, — хотя на меня сие было сегодняшний день чудо. Должно быть, равным образом возьми остальных сие равным образом подействовало, благодаря тому что который моментом всё-таки бросились танцевать, равным образом во одиночку, равным образом парами: городские дамское сословие на объятиях картежников братьев Дюпрэ, Филипий не без; Колетт — захват ко щеке. Таких танцев я во жизни в жизни не безграмотный видели: испарения ходили кругами, сталкивались, терлись наперсник насчёт дружку, выбрасывая в будущем ноги, двигая вихлявшими задами столы, серебристый хохот перекрывал аккомпанемент, равным образом хоть Рафаэль притоптывал ногой, равным образом личико у него еще безграмотный было таким каменным. Не могу сказать, равно как продолжительно сие длилось; возможно, не так часа; возможно, общем ряд минут. Помню, в чем дело? равно я наруже влились во точки соприкосновения веселье, скакали равно кружились, что черти. Музыка была знойная, равно ее погода жег нас, будто поднятый спирт, источая острый, кислый запах, равным образом автор сих строк улюлюкали, правильно индейцы, понимая, зачем рядом таком грохоте в глубине можем колобродить сколечко желательно да последняя ганшпуг в колеснице нас невыгодный услышит. Хорошо, что-то мы безвыездно момент поглядывала на окно, другим образом автор бы отнюдь не заметили, что такое? Гюстав потянулся для выходу. Я немедля подала клаксон тревоги, наш брат насилу-насилу успели погружаться вслед за стену, как, пошатываясь, выплыла на незапачканность темноты его скрюченная карцер фигура, физиономию алой розой озарил жар трубки. Гюстав был пьян, однако малограмотный перед беспамятства. По-моему, дьявол инда кое-что услыхал, благодаря этому в чем дело? остановился в противоречие стены равным образом стал присматриваться на темноту следовать домом, одной рукой опираясь в рассуждении перила, чтоб невыгодный упасть.

— Кто здесь? — раздался его брюзгливый голос. — Есть тама кто-нибудь?

Мы притаились вслед стеной, давясь через хохота.

— Есть кто? — повторил старикан Гюстав; потом, реально успокоившись, забормотал хоть сколько-нибудь едва-едва слышно себя по-под то и в магазине равно двинулся дальше.

Он подошел для самой стене, выбил трубку что до камень. Поток искр брызнул долу во нашу сторону, равно ваш покорный слуга рукой зажала зевало Ренетт, готовой вскрикнуть. На момент из чего явствует тихо. Мы ждали, затаив дыхание. Потом услышали, на правах хрен много мочится, долго-долго, лично получи стену, издавая рядом этом довольное старческое кряканье. Понятно, благодаря тому ему беспричинно желательно знать, перевелся ли туточки кого. Кассис, прикрыв пасть рукой, со принудительно ткнул меня локтем. Рен скорчила брезгливую гримасу. Потом отсюда следует слышно, что дьявол застегнул поясочек да нашел малость шаркающих шагов во сторону кафе. Тишина. Мы выждали вновь небольшую толику минут.

— Где он? — в конце концов прошептал Кассис. — Он неграмотный ушел. Мы бы услыхали.

Я пожала плечами. Серебристый сверкание луны озарил блестевшее потом, испуганное мурло Кассиса. Кивнув на сторону стены, автор неслышно сказала:

— Посмотри-ка. Может, возлюбленный на отключке сиречь до этих пор что. Кассис замотал головой да безнадежно буркнул:

— А если бы спирт нас засек? Ждет, чтоб бог знает кто высунулся, равно шлеп согласно голове.

Я сызнова пожала плечами да расчетливо глянула поверху стены. Старик Гюстав далеко не отключился; некто сидел задом для нам, опершись получай палку, равным образом глядел на сторону кафе. Неподвижно.

— Что там? — спросил Кассис, эпизодически пишущий эти строки опять-таки нырнула после стенку.

Я рассказала в рассуждении том, ась? видела.

— Он делает что-нибудь? — спросил Кассис, побелевший через страха.

Я замотала головой.

— Черт бы побрал старого идиота! Что мы, должны по вине него всю нощь тогда торчать?

— Т-с-с! — Я приложила шаромыга ко губам. — Кто-то идет.

Должно быть, белоголовый Гюстав сие также услыхал, вследствие чего который только лишь автор поглубже вжались на ежевичные гущина из-за стеной, вроде услыхали, что да спирт пятится тама же. Шумно, безграмотный в таком случае почто мы, равным образом буде б единаче пару метров левее, грохнулся бы по прямой нам для голову. Он вмазался на стланик ежевики, чертыхаясь равно пробиваясь палкой, я а отползли до текущий поры глубже, во самую чащу. И оказались на чем-то что-то вроде тоннеля, образованного витками ежевичных зарослей да дикого крыжовника. И около нашей прыткости забрезжила помысел оползти лещадь ними вглубь, доколь малограмотный доберемся накануне дороги. Если сумеем проползти, тогда, пожалуй, решительно неграмотный придется лазить наоборот возьми стену, позволено короче ничтожно сгинуть на темноту.

Я уж решила было попытаться, во вкусе неожиданно за ту сторону стены послышались голоса. Вотан — женский. Второй говорил всего-навсего по-немецки. Я узнала глас Шварца. Из бара как и прежде неслась музыка; видно, Шварц со своей дамочкой выскользнули ничтожно ото всех. Из своего укрытия на ежевичных зарослях автор неотчетливо различила их замаячившие надо стеной силуэты равным образом махнула Ренетт от Кассисом, чтоб оставались в местах. Я увидела равно Гюстава вблизи ото нас, малограмотный подозревавшего, что-нибудь я поблизости, вжавшегося на кирпичную стену со своей стороны равным образом подсматривавшего во трещину вслед за происходящим. До меня донесся взрыв хохота женщины, визгливый, капельку нервный, в дальнейшем Шварц пробасил нечто по-немецки. Он был закругляйтесь ее, топтался рядом, пунктуально тролль, равно во том, в качестве кого некто впился во ее шею, было несколько кровожадное, на правах равно во тех звуках, которые дьявол на сие минута издавал — хлюпающих, невнятных, наравне лже- на спешке ел да у него всё-таки вываливалось из рта. Они отошли через заднего крыльца, их осветило луной, равно мы увидела, аюшки? ручищи Шварца копошатся получи блузке бабье сословие — «Liebchen, liebling», [77] — равным образом услышала, в качестве кого та засмеялась пока что визгливей — «хихихихи», — выпячивая перси стойком ему во руки. Но тута их захолустье нарушилось. Из-за крыльца возникла третья фигура, только ганс в качестве кого так сказать да безграмотный удивился этому явлению, лаконично кивнул подошедшему, во так минута подросток наравне бы осоловела, равно возобновил близкие старания во присутствии того третьего, а оный смотрел в молчании равным образом жадно, равно лупилки его сверкали во темноте, что у зверя. Это был Жан-Мари Дюпрэ.

Тогда ми невыгодный пришло на голову, что-нибудь весь сие был способным подстроить Томас. Некий утренник из женщиной на выкуп сверху что-то; возможно, для какую-то услугу либо банку кофеек от черного рынка. Я безграмотный связала тем временем увиденный мной товарообмен фразами посередь ними со тем, почто происходило. Нет, пишущий эти строки даже если неграмотный утверждаю, в чем дело? этак было, тем временем автор хоть раскинуть умом касательно таком безвыгодный могла во своей наивности. Кассис, конечно, пелена бы додуматься что-то для чему, так некто накрепко засел во зарослях вблизи не без; Ренетт. Я смело ему замахала, решив, что-то днесь наравне крата самое миг улизнуть, ноне трое участников спектакля что-то около увлечены своими делами. Кивнув во ответ, дьявол стал тайный ко ми через заросли, а Ренетт осталась во тени перед стеной, ее блузка изо парашютного шелка белела во темноте. Мы ждали ее.

— Ну вишь еще! Чего возлюбленная немного погодя торчит? — тихонько прошипел Кассис.

Немец вместе с градской женщиной абсолютно придвинулись для стене, равным образом пока что нам плохо было видно, что-то после этого происходит. Жан-Мари стоял совершенно на носу с них — достаточно, так чтобы всегда наблюдать, в голову стукнуло мне, да неожиданно ми сделалось наряду от этим равным образом стыдно, равным образом тяжело — аз многогрешный слышала, по образу они дышат, скотское сап немца да отрывистое, возбужденное — наблюдающего, равно среди сим тонкое, приглушенное скулеж женщины, да в то время моя персона хоть обрадовалась, аюшки? малограмотный вижу, почто после делается, в чем дело? ваш покорнейший слуга покамест через силу мала, чтоб понять, отчего ась? происходившее было нестерпимо гадким, несносно грязным, только тем троим оно доставляло явное удовольствие; помню во лунном свете закатившиеся ставни равным образом по-рыбьи раскрытые рты. Теперь германец короткими, подрагивающими толчкообразно пихал женщину об стену, слышно было, в качестве кого возлюбленная стукается что до утес затылком равным образом задом, равно как взвизгивает: «Ах! Ах! Ax!», а некто рычит: «Liebchen, ja liebling, ach ja» , [78] равным образом ми захотелось впрыгнуть равно лететь отсель минуя оглядки, все моя верность канула на шквале захлестнувшего меня жгучего ужаса. Я поуже привстала, повинуясь этому порыву, обернулась для дороге, прикидывая, в какой мере предстоит умчаться впредь до безопасного места, — в духе предисловий звуки скоропостижно стихли равным образом мужичий визг адски голосисто да прямо посреди внезапной тишины рявкнул:

— Wer ist da? [79]

И во данный самый время Ренетт, которая весь сие промежуток времени как черепаха подползала для нам, запаниковала. Вместо того ради замереть, как бы автор сих строк равным образом сделали тогда, когда-никогда Гюстав вопрошал темноту, она, видно, решила, почто ее заметили, вскочила, больно заметная быть луне во своей белой блузке, кинулась бежать, подвернула ногу, грохнулась из ревом на ягельник ежевики да сидела получи и распишись земле, сжав лодыжку руками, всхлипывая, бездарно обратив для нам побелевшее лицо, храбро силясь в некоторой степени высказать равно отнюдь не смея.

Кассис в одно мгновение сорвался от места. Чертыхаясь себя подо нос, некто кинулся посредством малинник на противоположную сторону. Он бежал, да ветви бузины хлестали его объединение щекам, колючки ежевики рвали непомерно ему ноги. Даже безграмотный оглянувшись в нас нате бегу, дьявол перемахнул после стену равным образом исчез на темноте, ринувшись ко дороге.

— Verdammt! [80] — глас Шварца. Бледная равно круглая, вроде луна, фотография появилась надо стеной, равным образом аз многогрешный здесь но вжалась на заросли. — Wer ist das? [81]

Подошедший со заднего крыльца Хауэр, мотая головой, указал пальцем держи стену:

— Weiß nicht. Etwas da drüben. [82]

Над стеной торчали три головы. Мне оставалось всего-навсего запрятаться на темных кустах да надеяться, что-то у Ренетт короче ума скорее смыться. Я никак не Кассис, думала ваш покорный слуга со презрением, автор этих строк все ж таки отнюдь не сбежала. Потихоньку накануне меня дошло, что-нибудь искусство во «La Réр» смолкла.

— Постойте, тама черт-те где есть, — сказал Жан-Мари, заглядывая вследствие стенку.

Городская дамочка также стала лупить глаза тама же, физиомордия белело на лунном свете. На ходульно белом лице зевало казался черной, зловещей дырой.

— Ага, чтоб духу твоего здесь малограмотный было она, поблядушка! — во все горло завопила она. — Эй! А ну-кася марш сюда! Да-да, ты, который прячешься после стеной! Шпионить из-за нами вздумала?

Она орунья громко, возмущенно, правда, несколько пристыженно. Рен медленно, безответно поднялась. Послушная девочка, моя сестренка. Всегда без отговорок выполняет, в чем дело? скажут старшие. Оно ей да аукнулось. Слышно было, как бы симпатия дышит; прерывистый, объятый трепетом странность вырывался у нее изо горла, в некоторых случаях Рен смотрела для них. Блузка выбилась изо юбки, если возлюбленная падала, волосья выбились изо прически, растрепались.

Хауэр самую малость втихую сказал Шварцу по-немецки. Шварц перегнулся помощью стену равно перетащил Ренетт в их сторону.

Она, неграмотный сопротивляясь, моментом позволила себя поднять. Рен в жизнь не быстрым умом невыгодный отличалась равно с нас троих была самой ручной. Стоило взрослому приказать, симпатия после этого но подчинялась.

Но вот, кажется, до самого нее дошло. То ли с прикосновений Шварца, ведь ли сообразила, аюшки? пробормотал Хауэр, же Рен стала отбиваться. Слишком поздно. Хауэр прочно ее держал, а Шварц срывал не без; нее блузку. В лунном свете симпатия белым знаменем взмыла надо стеной. Потом один человек — кажется, Хейнеман — крикнул вещь по-немецки, равно тогда сеструшка срывающимся голосом, пронзительно, на ужасе, во омерзении закричала: «А-а-а-а!» На минута ваш покорнейший слуга увидала надо стеной ее лицо, ее развевающиеся волосы, отбивающиеся на темноте растопырки да пьяную, ухмылявшуюся физиономию Шварца, обращенную ко ней. Потом возлюбленная исчезла, пускай бы звуки, плотоядное мужское сопенье, неграмотный стихали, да барышня изо города зычно заорала от какой-то победной радостью:

— Жарьте ее, сучку! Жарьте во вкусе следует!

И через весь сие — смешок, скотское похохатывание «хе-хе-хе», который да объединение данный праздник иным часом врывается во мои сны; оный смехуечки да тон саксофона, что-то около похожая получи человечий голос, возьми его голос.

Я, наверное, до этих пор полминуты решала, в духе быть. Не больше. Хотя ми казалось, аюшки? прошла полк времени, доколе я, кусая пальцы, чтоб вынудить себя собраться, скрючившись, сидела во зарослях. Кассис еще сбежал. Мне общей сложности девять лет. Что аз многогрешный могу? Но быть по всем статьям том, аюшки? ваш покорнейший слуга ужас неотчетливо понимала, что-то происходит, совершенно а моя особа никоим образом отнюдь не могла кинуть сестру равно убежать. Я поднялась равно сейчас было раскрыла рот, чтоб закричать, — мы воображала, что-нибудь Томас круглым счетом поблизости равно некто сможет оборвать нынешний кошмар, — только черт-те где ранее топорно перебирался путем стену равным образом еще с пеной у рта накинулся не без; палкой держи наблюдателей, правда, безо особого успеха. Истошно равным образом как немазаное колесо выкрикивая:

— Грязные боши! Грязные боши!

Это был Гюстав Бошан.

Я паки вжалась во заросли. Теперь мы почитай далеко не видела, сколько происходит, же поняла, зачем Ренетт, подхватив блузку, не без; плачем кинулась повдоль стены ко дороге. Можно было начать следом, даже если бы безграмотный любопытство, а в свой черед как демон с коробочки взвившееся бурное ликованье рядом звуках знакомого голоса, прорвавшегося через цельный нынешний ад:

— Спокойно! Спокойно!

Сердце крохотку малограмотный выскочило изо груди.

Слышно было, вроде возлюбленный пробивается насквозь небольшую толпу — сейчас на драку ввязались равно остальные, слышно было, в качестве кого дручина Гюстава два раза угодила на цель, вроде будто бы который пинал кочень капусты. Усмиряющие фразы — визг Томаса — по-французски равно по-немецки:

— Ну все, все, успокойтесь. Verdammt. Полегче, ужели же, Френцль, возьми настоящее хватит.

Потом лихой бас Хауэра равным образом смущенный, перечащий Шварца.

Хауэр, сотрясаясь через ярости, проорал Гюставу:

— Ты сделано два раза задирался ко ми вслед вечер, старуха Arschloch. [83]

Томас крикнул, аз многогрешный безграмотный разобрала, ась? именно, равно снег держи голову раздался ушераздирающий крик Гюстава, прерванный звуком, похожим нате интонация упавшего получи и распишись недвижимый павел мешка вместе с мукой; смертный оплеуха по неизвестной причине об камень, равно вдогон вслед за сим — тишина, внезапная да резкая, на правах безразличный ливень.

Прошло вместе с полминуты alias больше. Все смолкло. Все застыло.

Потом речь Томаса, веселый, равно как ни на нежели неграмотный бывало:

— Ну, довольно. Идите-ка во бар, дальше малость осталось. Должно быть, его около результат разобрало, перепил.

Неловкий шепот, бормотание, робкие протесты. Женский голос. Колетт, кажется:

— Глаза-то у него…

— Это спьяну, — легко, стаккато сказал Томас. — Что со старика взять. Вовремя безграмотный умеет остановиться. — Он рассмеялся бог натурально, равно однако а аз многогрешный понимала, который возлюбленный врет. — Ты, Френцль, останься, поможешь ми дотащить старика прежде дому. Уди, ну-ка, забирай остальных, марш на бар.

Все вернулись во бар, равным образом паки прежде меня донеслись звуки рояля равно дамский голос, залившийся нервной трелью во какой-то популярной песенке.

Оставшись вдвоем, Томас да Хауэр обменялись быстрыми, напряженными фразами.

Хауэр:

— Leibniz, was muß… [84]

— Halt"s Maul! [85] — стремительно оборвал его Томас.

Он подошел для тому месту, где, соответственно моим представлениям, принуждён был покоиться Гюстав, да раза банан слабо сказал по-французски:

— Эй, старик! Давай, просыпайся!

Хауэр кое-что памяти равным образом с сердцем рявкнул по-немецки, мы далеко не разобрала. Потом заново заговорил Томас. Он произносил фразы долго равным образом явственно, да ваш покорный слуга уловила соль скорешенько сообразно его тону, малограмотный с самих слов. Медленные, отчетливые, стихи как бы смеялись на своем холодном презрении.

— Sehr gut, Fränzl, — черство сказал Томас. — Еr ist tot. [86]


0.

«Нет таблеток». Должно быть, симпатия была получи грани отчаяния. В ту чудовищную ночь, чувствуя, который пахнет апельсином, равно безграмотный имея около рукой спасительных таблеток.

— Детей бы отдала, чтоб только лишь Никс поспать.

Дальше перед вырезанным с газеты равно вклеенным рецептом написано мелко-мелко, в такой мере что-то мои старые шары могут поразобрать всего из через сильных очков:

ТЛ снова-здорово пришел. Сказал, были проблемы на «La Rép». Кто-то изо москаль нечто натворил. Сказал, Р.-К. кое-что видела. Принес таблетки.

Не сии ли таблетки те самые тридцатник стукко не без; повышенным содержанием морфина? В пересчет для ее молчание. А может, во перевод получай самую малость ничуть другое?


00.

Поль вернулся чрез полчаса. Со хоть сколько-нибудь виноватым видом, свойственным человеку, ожидающему взбучки; через него воняло пивом.

— Пришлось да ми выпить, — извиняющимся тоном сказал он. — Глупо было бы отсиживать равным образом смотреть, в духе до сей времени пьют.

К тому времени моя особа все промокла равно кипела негодованием.

— Ну? — спросила я. — Что сие ради великое открытие?

Поль повел плечом.

— Может, да ни ложки такого, — сказал возлюбленный раздумчиво. — Я бы… ну… безграмотный спешил, проверил бы кое-что, вовремя нежели тебя обнадеживать.

Я взглянула ему из первых рук на глаза:

— Поль Дезирэ Уриа! Я целую век ждала тебя почти дождем. Я торчала вблизи сего вонючего кафе, выслеживая Дессанжа, в силу того что который твоя милость решил, который пишущий сии строки что-нибудь тогда выведаем. Заметь, мы ни разу далеко не пикнула, — тогда спирт издевательски нате меня взглянул, только моя персона равно бровью неграмотный повела. — Воистину автор этих строк проявила святую кротость, — сердито сказала я. — Но даже если твоя милость посмеешь иметь меня да засим на этой тьме, если бы твоя милость возомнил, что…

— Откуда твоя милость знаешь, ась? мое во-вторых титул Дезирэ? — черепашьим шагом подняв обрезки кверху, спросил Поль.

— Я знаю все, — уныло сказала я.


01.

Не знаю, аюшки? было, эпизодически наш брат убежали. Через пару дней какой-то пахарь голубой нивы выловил во Луаре близ Курлэ штокверк старика Гюстава. Рыбы еще потрудились надо ним. Никто невыгодный упоминал в отношении том, аюшки? содеялось во «La Mauvaise Réputation», правда, братья Дюпрэ ходили сумрачные, вроде никогда, равно непривычная спокойствие воцарилась окрест кафе. Ренетт безвыгодный вспоминала что до том, что-нибудь случилось, а я, воеже возлюбленная малограмотный заподозрила, якобы моя персона отчего-то видела, наврала, что такое? сбежала следом вслед за Кассисом. Но сестричушка переменилась; стала мрачней, даже если где-то злей. Когда думала, который моя особа безвыгодный вижу, проницательно проводила пальцами себя в соответствии с волосам, в соответствии с лицу, как проверяя, всегда ли держи месте. Несколько дней симпатия безграмотный ходила во школу, сошлавшись получай то, аюшки? болит живот.

Мать, наравне ни странно, ей потакала. Сидела надо нею, давала теплое питье, нечто тихонько втолковывала. Перетащила шконцы Ренетт ко себя во комнату, ась? в жизнь не малограмотный иногда ни со мной, ни от Кассисом. Раз моя особа видала, по образу родимая протянула ей двум таблетки; их Ренетт взяла далеко не сразу, лишь только впоследствии уговоров. Подсматривая по поводу двери, моя особа уловила угар их перешептываний, где, равно как ми показалось, мелькнуло речь «месячные». После таблеток Ренетт ничуть разболелась, так ужас лихо оправилась, да более в отношении фолиант речи невыгодный было.

В альбоме оборона сие немножко сколько сказано. На одной с страниц около засохшим цветком календулы равным образом рецептом полынно-ячменного отвара мамаша пишет: «Р.-К. положительно поправилась». Но моя персона равным образом согласно данный воскресенье роюсь во догадках. Что сие были ради таблетки — сильное манна через нежелательной беременности? А может, те, об которых стрефил упоминает во своих записях? И безвыгодный означает ли «ТЛ» — «Томас Лейбниц»?

По-моему, Кассис в рассуждении чем-то догадывался, а возлюбленный очень погряз во своих заботах, ради Ренетт на правах лже- равно варить забыл. Зубрил уроки, зачитывался журналами, шатался до лесам от Полем, делал вид, примерно ни ложки никак не произошло. Может, про него приближенно оно да было.

Раз ваш покорнейший слуга попыталась из ним об этом заговорить.

— А что-нибудь такое? Нет, твоя милость скажи, что, во нежели дело?

Мы сидели из ним возьми самом верху Наблюдательного Пункта, уплетали хлеб, намащенный горчицей, да читали «Машину времени». В в таком случае титанида сие была моя самая желанная книжка, аз многогрешный перечитывала ее помимо конца. Кассис повернулся ко ми вместе с полным ртом, да зеницы у него бегали.

— Ну, автор далеко не знаю… — Я истово подыскивала слова, следя после выражением его лица по-над жестким книжным переплетом. — В общем, аз многогрешный только лишь держи минутку задержалась, но… — Это горько было выказать словами. В моем личном словаре никак не было подходящих слов. — Они сейчас торчмя схватили Ренетт… — посредством силу выдавила я. — Жан-Мари равно эти. Они… они прижали ее ко стене. Порвали блузку.

Этим мастерство невыгодный ограничилось, однако слов сыскать ваш покорнейший слуга безвыгодный смогла. Я попыталась который раз продемонстрировать впечатление ужаса, вины, охватившее меня тогда; чувство, что такое? сейчас, сию побудь на месте возникнет передо мной каста гнусная, ненужная ми тайна; так чего-то во памяти постоянно было смутно, неясно, по образу вот сне.

— Там был Гюстав, — продолжала я, неграмотный сдаваясь.

— И что? — буркнул Кассис от раздражением. — Что изо этого? Он вовек после околачивался, бэу пьяница. Подумаешь, новость!

Но его шары все еще избегали мой взгляда, так приклеивались ко странице, ведь метались, что сухие листья подина ветром.

— Была драка… Кажется… — пришлось выжать ми изо себя.

Я понимала, ась? дьявол сего слышать неграмотный хочет, видела, зачем спецухой неграмотный поднимает возьми меня глаз, притворяется, так сказать читает, а самопроизвольно всего только равно мечтает, чтоб пишущий эти строки заткнулась.

Молчание. В нем да мы из тобой из ним да схлестнулись — старший брательник со его жизненным опытом равным образом аз многогрешный не без; грузом увиденного.

— А неграмотный могло получиться, что…

И здесь он, рассвирепев, вместе с блестящими с ярости равным образом страха глазами вскинулся бери меня:

— Что могло получиться?.. Черт побери, почто твоя милость несешь! — выплевывал спирт слова. — Мало нагородила своими тайнами, проделками всякими, своими блестящими идеями? — Он несладко дышал, надвинувшись держи меня, рожа дергалось. — Мало тебе общем этого?

— Я далеко не понимаю, по части нежели ты… — незначительно ли никак не со слезами вырвалось у меня.

— Соображать надо, во что! — орал Кассис. — Положим, твоя милость вещь подозреваешь! Положим, знаешь, благодаря этому умер старичишка Гюстав. — Он помолчал, ради посмотреть, во вкусе моя особа отреагирую, позже понизил альт предварительно хриплого шепота. — Положим, подозреваешь кого-то. Куда твоя милость от сим пойдешь? В полицию? К матери? В фиговый Иностранный легион?

Мне было адски скверно, хотя ваш покорнейший слуга держалась: со свойственной ми наглостью, малограмотный мигая, моя особа глядела получи брата.

— Не можем наш брат никому об этом сказать, — сказал Кассис поуже совершенно другим голосом. — Ни единой душе. Спросят, откудова наша сестра знаем. С кем ты да я общаемся. И буде признаемся, — дьявол аллегро отвел взгляд, — если бы я когда-нибудь кому-нибудь что-нибудь…

Тут спирт неожиданно смолк равно уткнулся на книгу. Даже ужасть его бог знает куда делся: держи лице осталась личина усталого безразличия.

— Даже хорошо, что такое? да мы от тобой невыгодный взрослые, — добавил возлюбленный по-незнакомому холодно. — Известно, мелюзга вовек всякое выдумывают. Что-то выискивают, ради кем-то шпионят, всякая такая ерунда. Понятно, ноль без палочки их на полном серьезе безвыгодный воспринимает. Мало ли зачем малолеткам на голову взбредет.

Я продолжала вскидывать глаза на кого нате него на упор:

— А равно как но Гюстав?..

— Что со старика взять, — бросил Кассис, чутьем повторив пустозвонство Томаса. — Шел, свалился на реку. Выпил лишнего. Не узловой случай.

Меня возникновение трясти.

— Мы околесица никак не видели, — непоколебимо сказал Кассис. — Ни ты, ни я, ни Ренетт. Ничего отнюдь не произошло, ясно?

Я мотнула головой:

— Нет. Я видела, видела!

Но Кассис, свыше никак не удостаивая меня взглядом, углубился на считка книги, отгородившись спасительным барьером художественной фантастики, из-за которым до чрезвычайности сражались морлоки равным образом элои. И сколечко присест затем ваш покорный слуга ни пыталась прерывать молчание не без; ним об том, братец притворялся, примерно неграмотный понимает, в отношении нежели речь, либо — либо говорил, аюшки? сие целое мои выдумки. Возможно, со временем возлюбленный инда убедил себя, что-нибудь во действительности синь порох такого равно неграмотный было вовсе.

Дни шли после днями. Я извлекла невозвратно апельсинный мешочек с материнской подушки, а в свой черед апельсиновую корку изо бочонка не без; анчоусами равным образом закопала весь сие на саду. У меня было чувство, сколько ми ни в жизнь сие в большинстве случаев безграмотный понадобится.

«Проснулась во полдюжины утра, — пишет она, — в основной раз вслед многие месяцы. Странно, целое днесь воспринимается иначе. Когда малограмотный спишь, окружающее тайный с тебя отползает. Земля будто бы выскальзывает из-под ног. Воздух заряжен яркими, жалящими частицами. Кажется, кусок меня осталась позади, всего только неграмотный помню, какая именно. Они глядят в меня круглым счетом хмуро. По-моему, боятся меня. Все, опричь Буаз. Эта никак не боится ничего. Хочется предварить ее, что-то приблизительно долготно безграмотный продлится».

В этом симпатия права. Не продлилось. Я поняла сие немного погодя впоследствии рождения Нуазетт — моей Нуазетт, этакий а упрямой шельмы, наравне я. Теперь равно у нее косушка дочка, которую автор этих строк знаю токмо соответственно фотографии. Она назвала ее Рêchе. [87] Я многократно спрашиваю себя, вроде они там, вдвоем, во подобный дали через родного дома. Вот что-то около а равным образом Нуазетт всякий раз смотрела получи и распишись меня своими черными глазами. Вспоминая сей взгляд, моя особа понимаю: возлюбленная в большинстве случаев похожа нате мою мать, нежели держи меня.

Всего вследствие пару дней за танцев на «La Rép» ко нам заявился Рафаэль. Не помимо повода — ведь ли источник купить, так ли до этот поры что, — а автор поняли, который ему надо. Кассис, конечно, сроду неграмотный признавался, однако моя особа прочла сие во глазах Рен. Рафаэль хотел разведать, почто автор знаем. По-моему, спирт был встревожен; пусть даже больше, нежели остальные, во всяком случае сие за всем тем было его кафе, — вместе со тем возлюбленный ко этому причастен. Может, что до чем-то догадывался. Может, кто такой ему рассказал. Как бы в таком случае ни было, Рафаэль топтался бери крыльце, наравне кот; матка открыла дверь, штифты у него забегали: стрельнули вглубь на дому ради спину матери, паки — ко ней. После танцев обстановка во «La Mauvaise Réputation» почесали худо. Я слыхала получи почте, во вкусе кто-либо — кажется, Лизбет Женэ — рассказывал, как бы затем в настоящее время — похуже некуда, сколько немцы ходят тама со своими шлюхами, сколько приличного человека нынче дальше безвыгодный встретишь, равно взять хоть доколь ни одна собака чистосердечно далеко не связывал то, аюшки? было во ту ночь, со смертью Гюстава Бошана, загавкать об этом могли на любую минуту. Деревня поглощать деревня, после этого никакая мистерия продолжительно безграмотный продержится.

В общем, источник теплого, по образу говорится, приема Рафаэлю безвыгодный оказала. Может, боялась, что-нибудь автор услышим разговор, во всяком случае торговец нечто относительно нее знал. Может, через болезни симпатия сделалась таковский грубой, а может, нетрудно экой у нее был ни в жизнь колючий характер. Как бы так ни было, да сильнее ко нам Рафаэль безграмотный приходил, правда, вследствие неделю ни его, ни всех тех, кто такой был на ту ноченька во «La Mauvaise Réputation», поуже невыгодный было на живых, в такой мере что, возможно, легко ранее никак не пришлось.

Мать только лишь когда-то упоминает что касается его приходе:

Явился таковой дурень Рафаэль. Как всегда, сверх меры поздно. Сказал, который знает, идеже дозволяется отхватить таблеток. Я сказала — более безвыгодный надо.

Больше никак не надо. И до этого времени тут. Если б другая сказала так, пишущий эти строки бы никак не поверила, только Мирабель Дартижан была невыгодный такая, вроде все. Сказала «не надо» — равно точка. Насколько мы знаю, свыше морфия возлюбленная невыгодный принимала, хотя, возможно, да сие в свою очередь с подачи того, почто содеялось потом, а невыгодный вследствие усилию воли. Правда, со апельсинами пока что было покончено. Мне кажется, что-нибудь со тех пор ми даже если расхотелось доставать их во рот.

Часть пятая

сабантуй урожая


0.

Я сделано говорила, аюшки? многое изо написанного ею, целые куски на альбоме, было чистой выдумкой, переплетшейся вместе с правдой, равно как ухо-парень не без; кольями изгороди, единаче сильнее запутанной дурацким ее шифром, ее скрещивающимися равным образом перекрещивающимися строками, искаженными да перевернутыми словами, да раскручивание каждого сталкивало мою волю из ее по-хорошему из-за извлечения спрятанного смысла.

«Сегодня ходила для реке. Видела женщину, запускавшую воздушного змей изо фанеры равно канистр из-под масла. Никогда бы невыгодный подумала, в чем дело? такая приемчик может взлететь. Громадная, по образу танк, весь разукрашенная равным образом мантия на развевающихся лентах. Я думала…» — во этом месте до некоторой степени слов исчезли перед пятном оливкового масла, растворившим чернила получи бумаге на темно-лиловое месиво, — «…но симпатия скакнула нате перекладину равным образом взмыла во воздух. Сначала ваш покорнейший слуга ее далеко не признала, а по-моему, что ни говори сие Минетт, хотя…» — паче крупное грязь покрыло почти что по сию пору остальное, же кое-какие сотрясение воздуха сызнова проглядывают. Одно изо них — «красиво». В начале абзаца сверх размашисто написано обычным ее почерком: «туда-сюда».

Ниже какой-то нерачительный схематичный рисунок, который-нибудь допускается пояснить да где-то да сяк, только во всяком случае значительнее по-видимому получай человечка изо палочек, стоящего нате свастике.

Впрочем, сие безвыгодный важно. Важно, ась? сие неграмотный девица от воздушным змеем. Даже затрагивание имени Минетт ничто невыгодный объясняет; единственная Минетт, которую ты да я знали, приходилась дальней родственницей отцу, да считали ее, приветно говоря, «странной»; симпатия звала своих многочисленных кошек «мои малютки» равным образом давала держи людях котятам грудь, нимало отнюдь не смущаясь обнажать свою безобразную, обвислую плоть.

Я рассказываю об этом, чтоб ваш брат поняли. У матери на альбоме каких всего только отнюдь не было небылиц, историй в отношении встречах не без; давнёшенько умершими людьми, выдаваемых вслед реальность снов, всяческого вымысла — ненастные дни, обращенные во ясные; несуществующая собака-сторож; разговоры, которых далеко не было да на помине, другие хватит нудные; чмок бог знает из каких мест взявшейся подруги. Иногда что правда перемешивалась от вымыслом приблизительно искусно, сколько даже если автор этих строк поуже терялась, идеже истина, идеже ложь. Притом весь сие минуя видимых причин. Возможно, сие были симптомы ее болезни сиречь фрукт наркотических галлюцинаций. Я малограмотный уверена, что-то атлас не выделяя частностей предназначался на чьих-то глаз, в дополнение ее собственных. Да равно мемуарами сие никак не назовешь. Местами почти не дневник, хотя постоянно а далеко не дневник; заочно четкой последовательности лишает альбомчик всякой логики равным образом делает никчемным. Вероятно, не что-нибудь иное благодаря тому ми пришлось стараться столько времени, с тем перед разлукой понять, аюшки? собственно передо мной, испытать существо ее поступков равным образом то, какие чудовищные параллели обнаружились вместе с моей жизнью. Иногда кое-как различимы фразы, втиснутые мелкими каракулями в обществе строк всяких рецептов. Возможно, симпатия сие делала намеренно. Чтоб подо истечение совершенно осталось только лишь посредь нами двумя. Из любви ко мне.

Варенье изо зеленых помидоров. Порезать яйца кусочками, как бы яблоки, взвесить. Сложить на миску — килограммчик сахара нате кило помидоров. Снова теперича проснулась во три утра, пошла подыскивать таблетки. Снова забыла, который их уж далеко не осталось. Потом рассыропить получай огне карамель — чтоб невыгодный подгорел, добавить, неравно нужно, 0 стакана воды — растворить деревянной ложкой. В голове по правилам сверло, ась? буде уродиться ко Рафаэлю, спирт найдет, у кого достать. Ни ради что такое? малограмотный пойду свыше ко немцам задним числом того, что-то случилось, паче умереть. Потом прикинуть яйца да для медленном огне рассердить впредь до кипения, неутомимо мешая ложкой. Снимать сезон с времени пену шумовкой. Иногда кажется, уже не чета умереть. По крайней мере, далеко не необходимо заботиться, проснусь не так — не то нет, ха-ха! Все мысли об детях. Боюсь, у Красотки Иоланды завелась грибковая плесень. Надо найти да выслать зараженные корни, безграмотный в таком случае распространится сверху совершенно дерево. Оставить бурлить сверху медленном огне часа два, может, крохотку меньше. Если один-два и обчелся варенья липнет ко блюдечку, чисто готово. Я в такой мере зла в себя, бери него, сверху них. Больше сумме возьми себя. Когда нынешний идиотина Рафаэль рассказывал, приходилось поперед регулы откусывать губы, чтоб себя далеко не выдать. По-моему, симпатия малограмотный заметил. Сказала, сделано совершенно знаю, что-нибудь девчонки вовек влипают во историю, что-нибудь никаких последствий. Кажется, спирт успокоился, а нет-нет да и спирт ушел, моя персона взяла внушительный секира да всегда колола, колола хворост накануне изнеможения, представляя, что-то рублю его сверху куски.

Сами видите, демонтировать аюшки? для чему у нее нелегко. Только представив себе, что такое? сие было после время, позволяется кое-что понять. И конечно, касательно нежели был объяснение не без; Рафаэлем, симпатия безвыгодный сообщает. Могу лишь только представить, что такое? симпатия был напуган, что такое? приняла симпатия его со каменным, бесстрастным видом; сколько спирт чувствовал себя виноватым. Ведь дьявол был принципал кафе. Но матушка нисколько ему лишнего невыгодный сказала. Соврав, в чем дело? знает, симпатия защищала себя, выставив помеха насупротив его ненужных расспросов. Наверно, отрезала: Рен ни на чьей помощи далеко не нуждается. Да да почто такого произошло? Вперед довольно осмотрительней. Слава Богу, вновь счастливо отделались.

Т. сказал, симпатия туточки ни присутствие чем. А Рафаэль говорит, почто оный был близко да пальцем малограмотный пошевелил. В конце концов немцы — его приятели. Возможно, они заплатили да после Рен, во вкусе ради тех женщин, что-то Т. привез не без; с лица изо города.

Нас сбило от толку то, аюшки? симпатия вместе с нами ни разу неграмотный обмолвилась что касается случившемся. Может, попросту малограмотный знала, что сказать, — питая крайнее вражда ко всему, в чем дело? было связано со физической окольным путем жизни, — а может, считала, ась? самое лучшее об этом общо неграмотный упоминать. Но кляссер отразил ее разгоравшийся гнев, ее ярость, ее мысли об мести. «Так бы изрубила его итого нате куски», — пишет она. Когда впервинку прочла, моя особа была уверена, аюшки? сие возлюбленная в отношении Рафаэле, так сейчас уж сомневаюсь. Мощь ее ненависти говорит об чем-то больше глубоком, больше темном. Возможно, по отношению предательстве. Или что касается поруганной любви.

«Руки у него нежней, нежели моя персона думала, — пишет возлюбленная подо рецептом челнок из яблочным соусом. — Он получи поверхность такого склада молоденький, а зеницы верно сулу на непогожий день. Я думала, какая мерзость, думала, возненавижу его, а столько во нем ласки. Хоть равно немец. Ну никак не спятила ли я, на какого хрена верила его словам? Я а очень его старше. Хотя равно далеко не такая полоз старая. Может, самая пора».

На этом копия обрывается, как бы так сказать родимая устыдилась собственной смелости, хотя теперь, от случая к случаю знаю, идеже искать, автор этих строк нахожу отголоски хоть куда во альбоме. Отдельные слова, фразы, прерванные рецептом сиречь пометками, что-нибудь содеять в области саду, зашифрованные инда с самой себя. И сии стихи:


кюве сладостный,
в качестве кого во спелой
дыне…

Долгое миг ваш покорнейший слуга считала сие игрой воображения, что многое с того, зачем встречается на ее альбоме. Нет, малограмотный могло существовать у моей матери любовника. Нежность была ей полностью неграмотный свойственна. Она была неприступна, как бы крепость, по сию пору ее чувства изливались во кулинарии, создании бесподобного lentilles cuisinees, [88] восхитительного crême brûlee. [89]

Я равно возмечтать отнюдь не могла, что-нибудь очищать несмотря на то бы квота правды на этих, малограмотный вяжущихся из ней фантазиях. Передо мной вставало ее лицо: раздражительно поджатые губы, сии упрямые скулы, волосы, туго стянутые узлом получи и распишись затылке, — хоть сказание для женщину от воздушным змеем казалась паче правдоподобной.

И всегда а принять за истину пришлось. Может, сие Поль заставил меня беспокоиться иначе. Может, потому, что такое? моя особа как-то поймала себя сверху том, что такое? стою под зеркалом: во красной шали сверху голове, на игриво свисавших сережках, подаренных для дню рождения, — приношение Писташ, вовек раньше неграмотный надеванный. Помилуйте, ми шестьдесят пять. Пора бы соображать. Но всё-таки а несколько снедать такое на его взгляде, в отдельных случаях дьявол получай меня смотрит, благодаря этому мое старушечье двигатель начинает бухать, вроде трактор. Это никак не в таком случае отчаянное, сумасшедшее чувство, которое моя особа испытывала ко Томасу. Даже безграмотный ведь впечатление временной передышки, которым меня одарил Эрве. Нет, бери текущий раз в год по обещанию — по сию пору по-другому: сие вчувствование покоя. Так бывает, если бы готовишь в некоторой степени да следовательно просто-напросто идеально — в совершенстве взбившееся суфле, безгреховный sauce hollandaise. [90]

Это чувствование говорит мне, сколько любая дама может бытовать красавицей во глазах мужчины, что ее любит.

Я стала накануне сном загрязнять пакши да моська кремом, а один раз единовременно вытащила старую помаду, растрескавшуюся равным образом комковатую, равным образом хоть сколько-нибудь подкрасила губы, так шелковица но обескураженно равным образом смущенно принялась стирать. Что это? Зачем? После шестидесяти пяти просто-напросто нельзя что касается таком равно думать. Но наравне бы ни был суров муж туземный голос, некто меня далеко не убедил. Я расчесываю волосня со большей тщательностью, нежели прежде, равным образом скрепляю их по-за черепаховым гребнем. Старую дуру еще неграмотный исправить, стойко твержу мы себе.

А во всяком случае моя родимая была планирование получи и распишись число моложе.

Теперь моя особа гляжу нате ее фотографию, равным образом умереть и безграмотный встать ми отчего-то тает. Смешанные чувства, которые наполняли меня столько лет, окрошка горечи равно вины, рассеялись настолько, который днесь аз многогрешный вижу, со всей серьезностью вижу, ее лицо. Вот одна Мирабель Дартижан: сжатые уста держи исхудалом лице, шерсть со подобный безжалостной силком стянуты сзади, что-то слишком смотреть. Чего боялась она, каста вековуша женщина, глядящая нате меня со фотографии? Женщина во альбоме — другая, томящаяся, сочиняющая стихи, смеющаяся равным образом негодующая около своей маской, по временам игривая, от времени до времени холодно-безжалостная на своих видениях. Я вижу ее ахти отчетливо: ей пропал равным образом сорока, шерсть только лишь чуть-чуть тронуты сединой, черные шары единаче малограмотный утратили особый блеск. Бесконечные годы труда безграмотный сломили ее, у нее как прежде крепкие да сильные руки. И недро ее в свой черед до настоящий поры упруга около безжалостными, до боли серыми передниками, равно от случая к случаю возлюбленная рассматривает во зеркале гардероба свое обнаженное тело, представляя, который впереди долгая равно безрадостная вдовья жизнь, неизбежная старость, да спадают от нее остатки молодости, да поддых мешковатыми складками провисает у бедер, да отчетливо выпирают останки да коленки. Так недовольно ми осталось времени, говорит себя каста женщина. Я почитай слышу ее гик со страниц ее альбома. Так недовольно осталось.

И который но явится впоследствии бесконечных ожиданий? Старик Лекос со слезящимися ревматичными глазками? Или Альфонс Фенуй, тож Жан-Пьер Трюриан? Втайне симпатия мечтает по части незнакомце вместе с вкрадчивым голосом. Рисует его на своем воображении, того, который через ее нынешнюю облик разглядит то, что-то у нее внутри.

Конечно, ми негде узнать, который симпатия чувствовала, хотя моя особа стала ко ней ближе, нежели когда-либо, столько близко, что-то примерно слышу со иссохших страничек альбома ее голос, некоторый ожесточенно силится закамуфлировать после внешней холодностью соль — женщину, полную страшный да отчаяния.

Вы понимаете, сие прямо мои домыслы. Никогда прямиком симпатия безграмотный называла его имени. Я инда невыгодный могу утверждать, в чем дело? у нее был любовник, безграмотный говоря ранее касательно том, аюшки? сие — Томас Лейбниц. Но черт знает что подсказывает мне, ась? взять во деталях автор этих строк могу да ошибаться, хотя на главном ваш покорнейший слуга права. Это был способным оказываться который угодно, убеждаю автор этих строк себя. А злоба ми тихонько твердит, в чем дело? им был способным состоять Томас, да лишше никто. Возможно, аз многогрешный неизмеримо сильней похожа возьми нее, нежели ми бы хотелось. Возможно, симпатия сие знала равно завещала ми сольник умышленно ради того, чтоб рисковать передать ми сие понять.

Возможно также, что-то сие ее усилие насрать финал войне в ряду нами.


0.

После танцев во «La Mauvaise Réputation» наша сестра безвыгодный видели Томаса приблизительно двум недели. Частично по вине матери — ополоумевшей с бессонницы равным образом мигреней, — немного потому, что такое? наш брат почувствовали: вещь изменилось. Почувствовали автор сих строк все: равным образом Кассис, в соответствии с ушки ушедший во близкие комиксы; равным образом Рен во новом пользу кого нее глухом молчании; равным образом инда я. Ах, равно как наша сестра минус него тосковали! Все трое. Любовь такая штука, ее безвыгодный выключишь, в качестве кого водопроводный кран, да автор ранее старались, кажинный по-своему, вынести оправдательный приговор его поступок, его подстрекательство.

Но направление старого Гюстава Бошана витал черт-те где на глубинах, схоже грозной тени морского чудовища. На во всем лежала буква печать. Мы водились не без; Полем в эту пору едва где-то же, по образу было прежде Томаса, же зрелище наши были какие-то безрадостные, перед нарочитым весельем автор сих строк пытались прикрыть полное за глазами интереса. Мы плавали на реке, бегали по мнению лесам, лазали в соответствии с деревьям не без; большей прытью, нежели раньше, так около этом сказочно понимали, что такое? от болью равно щемящим нетерпением ждем появления Томаса. По-моему, нам по всем статьям казалось аж тогда, что такое? возлюбленный появится — да всегда изменится для лучшему.

Уж я-то аккуратно думала то-то и есть так. Он был век ёбаный убежденный во себе, этакий надменно-независимый. Он до этого времени стоял у меня пизда глазами со свисавшей в лоне губ сигаретой, во хоть сколько-нибудь сдвинутой отступать пилотке, солнцепек играет во глазах, равным образом солнечная ухмылка озаряет лицо. Все около озаряет.

Вот пришел да пролетел четверг, а Томас невыгодный появился. Кассис высматривал его на школе, же ни на одном изо привычных мест Томаса невыгодный было видно. Хауэр, Шварц равно Хейнеман тоже, в качестве кого ни странно, пропали, что лже- избегали встреч. Пришел равным образом пролетел остальной четверг. Мы притворялись, примерно ни плошки никак не происходит, никак не упоминали инда его имени на разговорах наперсник из другом, хотя, возможно, шептали его на своих снах, проживая долгоденствие безо него равным образом делая вид, якобы нам совсем безразлично, посмотрим ты да я его до этих пор не в таком случае — не то нет. Я в эту пору сполна помешалась сверху своей охоте следовать Матерой. Проверяла расставленные ловушки хоть сколько-нибудь ли безвыгодный объединение двадцать раз в год по обещанию на день, кажинный единовременно ставя новые. Воровала еду с погреба, чтоб приготовлять ей свежую, вкусную приманку. Заплывала для Сокровищному Камню да сидела с годами бесконечно вместе с удочкой, следя ради изящным излетом лески, запущенной во воду, прислушивалась ко звукам реки у ног.

Рафаэль по новой явился для матери. Дела во кафушка шли плохо. Кто-то вывел красной краской для тыльной стене «НЕМЕЦКИЙ ПОСОБНИК»; раз как-то под покровом ночи один человек закидал камнями окна, приближенно что-то их пришлось заколотить. Я по поводу двери подслушивала: дьявол говорил тревожным тихонько матери:

— Я тогда ни рядом чем, Мирабель. Прошу тебя, поверь. Я безвыгодный виноват.

Моя мамаша через хлебогрызка буркнула хоть сколько-нибудь уклончиво.

— Не был в состоянии но моя особа браниться со немцами, — сказал Рафаэль. — Я вынужден писать вместе с ними на правах со всякими клиентами. Не единолично автор такой.

Мать холодно повела плечами:

— В нашей деревне — один.

— И сие говоришь ты? Сама, было дело, попользовалась всласть.

Мать надвинулась бери него. Рафаэль быстро отступил, загремели тарелки бери комоде.

— Заткнись, дурак! — насилу слышно, со яростью прошипела мать. — Кончено от этим, понял? Баста! И даже если мы узнаю, почто твоя милость так например одной оживленный душе…

Физиономия у Рафаэля побелела ото страха, так возлюбленный единаче хорохорился.

— Не смей бранить меня дураком! — лепетал спирт дрожащим голосом.

— Ты равно лакомиться дурак, а стрефил твоя — шлюха! — громогласно рявкнула мать. — Ты, Рафаэль Криспэн, истукан равно трус, равно нам обоим сие известно.

Она приблизительно неподалёку подступила ко нему, в чем дело? сейчас загородила ото меня его лицо, однако будто было, сколько дьявол выставил вперед, лже- обороняясь, руки.

— Если твоя милость иначе снова кто именно сболтнет чего, берегитесь. Если мои мелкота после тебя что-нибудь прослышат, — ее дыхание, по образу шелест сухих листьев на летней кухне, — прибью! — на честном слове слышно проговорила мать.

И Рафаэль, подобает быть, понял, почто возлюбленная безвыгодный шутит, благодаря чего что, рано или поздно вышел, рожа у него было белое, наравне молоко, а шуршалки приближенно чрезвычайно тряслись, почто ему пришлось вправить их во карманы.

— Прибью всякого подонка, кто именно достаточно оплескивать грязью моих детей! — проорала матка вдогонку Рафаэлю, равным образом оный даже если вздрогнул, как сотрясение воздуха матери его обожгли. — Прибью мерзавцев! — опять-таки выкрикнула мать, хотя бы Рафаэль был уж примерно у самых ворот да хоть сломя голову припустил, вжав голову на плечи, вроде подо сильным ветром.

Потом сии фразы сызнова далеко не крат вернутся ко нам бумерангом.


Весь число быть соответственно себе у нее было горше некуда. Даже Поль схлопотал у нее возьми орехи, в некоторых случаях зашел вслед Кассисом агукнуть его погулять. После прихода Рафаэля мать, втихомолку вскипая сильней равным образом сильней, нежданно-негаданно от ёбаный яростью набросилась держи Поля, который спирт застыл пизда ней, моргая, и, несамостоятельно шевеля губами, бормотал, осекаясь из испугу:

— П-п-прос-стит-тте… П-п-ро…

— Кретин, бредить неграмотный можешь по-человечески! — до чертиков взвизгнула моя мать.

И после этого ми показалось, аюшки? получай момент кроткие ставни Поля вспыхнули неистовым огнем. Он повернулся и, ни плетение словес далеко не говоря, кинулся лететь во сторону Луары; издалека долетали странные, воющие, отчаянно-заливистые звуки.

— Скатертью дорога! — крикнула моя матерь ему вдогонку, захлопывая дверь.

— Зря твоя милость таково ему сказала, — колотун бросила моя персона ей. — Поль безвыгодный виноват, зачем заикается.

Моя мама взглянула сверху меня тусклыми, во вкусе агаты, глазами.

— Ты ему около стать, — сказала возлюбленная глухо. — Если выделять среди мной равно фашистом, выберешь фашиста.


0.

Вскоре позднее сего стали являться письма. Три письма, нацарапанные сверху тонкой бумаге на синюю линейку, просунутые подо дверь. Я застала ее на оный момент, при случае симпатия поднимала не без; пола одно. Быстро сунула на мешок передника, прикрикнула получи и распишись меня, чтоб шла во кухню: не к чему глазеть, получай мыло, начинать мойся на правах следует. Что-то во ее голосе заставило меня воссоздать ради оранжевый мешочек, равно моя особа точно по мановению волшебного жезла испарилась, хотя оборона записка невыгодный забыла, равным образом после, если обнаружила его, прилепленное во альбоме среди рецептом boudin noir [91] равным образом вырезкой с журнала относительно то, наравне устранять пятна гуталина, моя особа зараз его узнала.

«Нам извесна пра всякие ваши дила, — было заскорузло выведено мелким почерком, — наш брат после вами слидим автор знаим аюшки? готовить со пасобниками». Под сим приписано объемисто красным карандашом: «Сперва выучись писать, ха-ха!» — да стихи такие крупные, такие красные, предлогом мамаша здорово старалась прикрыть после ними свою тревогу. Нам, понятно, возлюбленная сроду ради сии писульки невыгодный говорила, а об эту пору задним счетом ваш покорнейший слуга понимаю, зачем внезапные перемены во ее настроении полностью могли выясняться их появлением. Из второстепенный книга явствовало, что такое? композитор вещь знает оборона наши встречи из Томасом.

Мы видили тваих рибят со ним приближенно што ни отмажишься. Мы видим тибя насквось. Думаиш умней всех а самоё передним местом думает нимецкая а цветы жизни тваи прадаются немцам. Чтоп твоя милость знала.

Кто бы сие был в силах быть? Правда, написано было безумно безграмотно, хотя кто именно как писал, сообразно безграмотности никак не определишь. Моя мамаша сделалась сегодня до сейте поры чудней, нежели прежде, цельный с утра до ночи торчала одна во доме вслед за закрытыми дверями, подозрительно, как следует одержимая, вглядываясь во проходящих мимо.

Третье цидулька самое отвратительное. По-моему, в большинстве случаев писем невыгодный было, хотя, возможно, симпатия без труда их далее невыгодный сохраняла; равным образом безвыездно же, думаю, сие было последнее.

Нет тибе попщады фашиская блядушка равным образом детьми твоим. Нибось ни знаиш что-нибудь ани прадают нас немцам. Спрасика аткуда у них вещички. Ани прячут их на адном взвихривать на лису. Бирут ото малаво каторова завут кажись Либнис. Твоево друшка. И я тваи друшки.

В ту а Никс черт знает кто вывел наруже получи и распишись нашей двери красным «П», а для стене курятника «ФАШИСКАЯ ШЛЮХА». Правда, ты да я постоянно сие тутовник а закрасили, чтоб последняя чулочная игла в колеснице неграмотный увидал. Октябрь тянулся дальше.


0.

В ту Морана наш брат от Полем после драки кулаками не машут возвратились ко дворам с «La Mauvaise Réputation». Дождь прекратился, однако по сию пору снова было дубарь — так ли ночи стали холодней, ведь ли автор стала мерзлявей, нежели прежде, — у меня испортилось настроение, постоянно меня раздражало. Я распалялась, а Поль тем временем, казалось, становился по сию пору спокойней да спокойней, равным образом автор поглядывали грозно дружище в дружку, получи пошевеливайся выдыхая клубами смерть парок.

— Девочка эта, — под конец произнес Поль втихую равным образом раздумчиво, вроде бы разговаривая не без; самим собой. — Пожалуй зачем девчонка совсем, а?

Я взвилась ото этой всё малограмотный для месту брошенной фразы.

— Господи, сегодня девчонка! Я-то думала, наш брат ищем, во вкусе спихнуть ото Дессанжа равно его вонючего фургона, а твоя милость сверху девочек заришься!

Поль наравне как равным образом невыгодный слыхал.

— Сидела от ним, — как черепаха сказал он. — Видная. Красное платье, высокие каблуки. Ее равным образом у фургона то и дело видать.

Действительно, моя особа вспомнила, лакомиться такая.

В памяти забрезжили на плотный красной помаде губы, плоская черная прядь. Часто приезжает для Люку. Городская.

— Ну равно что?

— Дочка Луи Рамондэна. Пару планирование отворотти-поворотти перебралась во Анже, вместе с этой, от Симоной, от мамашей своей, потом их развода. Ну безусловно твоя милость знаешь. — Он кивнул, вроде лже- автор этих строк далеко не фыркнула ему на ответ, а своим чередом ответила. — послушная заново подина своей девичьей фамилией живет, Трюриан. Девчонке теперь, необходимо быть, полет четырнадцать-пятнадцать.

— И что?

Я как и прежде безвыгодный могла ухватить во толк, отколь ёбаный интерес. Вынула ключ, вставила на замок.

— Ну да, думаю, пятнадцать, невыгодный больше, — который раз произнес Поль во своей замедленной, задумчивой манере.

— Замечательно, — нелюбезно сказала я. — Рада, в чем дело? подыскал себя получи и распишись вечерочек развлечение. Жаль, малограмотный спросил, какой-либо у нее размер ноги, полоз об этом бы тебе верно поразмыслить никак не мешало б.

Поль взглянул получи и распишись меня вместе с ленивой ухмылкой:

— Ревнуешь, значит!

— Вот еще! — возмутилась я. — Просто короче тебе выше- ковром унижать ножищами, мутный благообразный развратник!

— Ну, пишущий эти строки подумал… — протянул Поль.

— Наконец-то!

— Я подумал, может, Луи, дьявол чай у нас gendarme постоянно ж таки, может, ему неграмотный всегда равно, ась? его дочка во приманка пятнадцать, а в таком случае равно четырнадцать, гуляет вместе с мужчиной, вдобавок женатым, по части имени Люк Дессанж. — Тут спирт бросил возьми меня насмешливо-победный взгляд. — Правда, в настоящее время сейчас многое никак не так, в духе нет-нет да и я не без; тобой были молодые, только спирт отец, для тому а полицейский…

— Поль! — взвизгнула я.

— Еще да сигаретки сии покуривает, — добавил Поль тем а задумчивым тоном. — Те, какие загодя водились во джаз-клубах.

Я на восхищении смотрела в него:

— Поль, твоя милость но приблизительно детектив! Он сдержанно потупился.

— Да так, порасспросил племя малость. Решил, безвременно сиречь запоздало что-нибудь верно попадется. — Помолчав, добавил: — Потому сколько-нибудь да задержался. Не знал, получится либо отсутствует убедить Луи подойти, самому взглянуть.

Я опешила:

— Так твоя милость приводил Луи? Это в эту пору автор этих строк ждала снаружи? Поль кивнул.

— Соврал, так сказать у меня на баре кошелек стянули. Чтоб полоз беспременно клюнул. — Очередная пауза. — Дочка по образу разок из Дессанжем целовалась, — пояснил он. — Оно ажно для лучшему.

— Поль, — маэстозо сказала я, — можешь на моем доме грязными ногами как например всегда ковры истоптать. Даю тебе полную свободу.

— Тебя б моя особа полегче потоптал, — сказал Поль не без; дурацкой ухмылкой.

— Старый пошляк!


0.

На нижеследующий день, нет-нет да и Люк заявился на особенный фургон, Луи уж его поджидал. Gendarme был быть полной форме, его общепринято маловыразительная, улыбающаяся вид в настоящее время носила слово четко непроницаемое. В траве у фургона лежало что-то, в соответствии с виду напоминавшее детскую каталку.

— Ну вот, сейчас гляди, — сказал ми стоявший у окна Поль.

Я отошла со своего поста у кухонной плиты, идеже сейчас начинал вскипать кофе.

— А начинай айда сюда! — повторил Поль.

Окно было несколько приоткрыто, равно предварительно меня долетел прокатившийся при помощи полина букет туманной мглы от Луары. Такой а осведомленный по боли, во вкусе зловоние тлеющей листвы.

— Нé là! [92]

Отчетливо прозвучал крик Люка, симпатия шел из небрежной раскованностью человека, убежденного, ась? неотразим. Луи Рамондэн вне особого выражения смотрел для него.

— Что сие некто со с лица принес? — тихонько спросила автор этих строк Поля, указав глазами в непонятную штуку на траве. Поль усмехнулся: — Ты гляди, гляди!

— Эй, в качестве кого дела? — Люк сунул руку во карман, нащупывая ключи. — Что, покушать невтерпеж, hein? [93] Давно шелковица торчишь?

Луи молчаливо смотрел получай него.

— Тогда слушай, аюшки? могу предложить! — Люк изобразил расточительский жест. — Есть блины, пальцы по-деревенски, яичня равно bacon à l"anglaise. Le breakfast Dessanges. [94] Плюс для тому моего самый черный, наикрепчайший café noirissime, [95] ведь, по образу автор понимаю, ноченька тебе выдалась крутая. — Он засмеялся. — Что было-то, а? Переполох во церковной лавке? Кто-то совратил местную овечку? Или возлюбленная кого-то?

Луи так же молчал. Стоял безграмотный шелохнувшись, как бы кукольный полицейский, положив руку получи рукоятку похожей нате каталку штуки.

Люк пожал плечами да открыл дверцу фургона.

— Надеюсь, позднее «Завтрака у Дессанжа» твоя милость станешь разговорчивей.

Пару минут Люк для наших глазах откидывал тент да развешивал всякие висюльки, рекламировавшие его ежедневный ассортимент. Луи, можно представить бы сего отнюдь не замечая, продолжал на правах пилон вздыматься у фургона. Поглядывая сверху ожидавшего полицейского, Люк посередь делом напевал нечто веселенькое. Потом моя персона услышала музыку включенного радио.

— Чего некто ждет? — с нетерпением спросила я. — Почему дьявол весь сезон молчит?

Поль усмехнулся:

— Ты его неграмотный подгоняй. Эти Рамондэны всегда малограмотный торопятся запрягать, а контия даже если тронутся…

Луи простоял этак аж цифра минут. Люк, вопреки нате свою веселость, был уж небольшую толику озадачен равно оставил попытки надвязать разговор. Стал костерить тарелки для того блинов; бумажная шапочка, съехав со лба, бойко притулилась для затылке. И тогда перед разлукой Луи тронулся из места. Недалеко; зашел со своей каталкой вслед фура да исчез с нашего полина зрения.

— Да что такое? сие после фиговина, на самом деле? — недоумевала я.

— Гидравлический домкрат, — сказал Поль, по старинке ухмыляясь.

На наших глазах сарай стал ужас черепашьим ходом наклоняться вперед. Сначала еле-еле заметно, равно внезапно — вдруг срыву осел, заставив Дессанжа бойчее хорька подняться в воздух с своего камбуза. Лицо у него было худо равным образом в ведь же время испуганное — впервинку не без; момента, вроде им был затеян нынешний дурной спектакль, получи и распишись него посягнули, да мандраж для его физиономии беда меня порадовало.

— Какого хрена, зачем следовать дела? — изумленно заорал спирт Рамондэну. — Ты что?

Молчание. Фургон снова накренился, слегка. Мы не без; Полем, вытянув шеи, хищно следили из-за происходящим.

Люк скоро оглядел фура — далеко не повредился ли. Навес вкривь и вкось повис, хозяйка спортплощадка накриво осела, в духе лачуга получи песке. На лице Люка опять появилось сосредоточенное формулирование да далее — таковой желчный взор игрока, у кого безграмотный исключительно тузы на рукаве, но, пожалуй, равным образом все колода.

— Да уж, твоя милость меня напугал, — сказал Люк озорно равным образом наравне ни на нежели невыгодный бывало. — Ей-ей, страх до чего напутал. Можно сказать, ошарашил.

Ответа ото Луи никак не последовало, а нам показалось, сколько повозка накренился еще. Поль обнаружил, сколько с окна спальни не чета приметно сарай сзади, да пишущий сии строки перешли туда. Голоса на холодном воздухе утра были слышны по малой мере да тихо, хотя радикально отчетливо.

— Ну будет, старина, — сказал Люк в настоящий момент воочью озабоченно. — Шутки на сторону, ладно? Ставь повозка обратно, равно ваш покорный слуга тебя обслужу соответственно высшему разряду. Отпущу фриштых возьми дом.

Луи взглянул в Люка и, улыбаясь, ответил:

— Всенепременно, сударь!

Но повозка весь а крошечку двинулся вперед. Люк метнулся, якобы хотел придержать.

— На вашем месте, сударь, ваш покорнейший слуга бы поостерегся, — куртуазно сказал Луи. — По-моему, сие небезопасно.

Фургон до этих пор накренился.

— Что вслед дурацкие игры? — заново во голосе Люка зазвучали злые нотки.

Луи улыбнулся.

— Ох, равно ветреная выдалась ночь, сударь, — сказал возлюбленный кротко, во случающийся единовременно нажимая получи и распишись домкрат, примостившийся у его ног. — Столько деревьев у реки смерч повалил.

Лицо Люка напряглось. Ярость исказила его, руководитель тряслась, как бы у бойцового петуха. Люк получай лицо был повыше Луи, только самоочевидно отнюдь не таковой крепкий. Невысокий, плотненький Луи, поголовно во своего двоюродного деда Гийерма, неграмотный присест на своей жизни ввязывался во драку. И главным образом не ась? иное поелику стал полицейским. Люк нашел для нему шаг.

— Немедленно убери от сего места нестандартный домкрат, — сказал некто вполголоса да не без; угрозой на голосе.

Луи улыбнулся:

— Всенепременно, сударь! Как прикажете! Дальше безвыездно происходило, наравне около замедленной киносъемке. Фургон-закусочная, чуть-чуть державшийся держи самом краю, качнулся назад, едва только лишь лишился опоры. Грянул грохот, таково на правах целое предмет камбуза — тарелки, стаканы, столовые приборы, кастрюльки — без лишних слов ухнуло не без; прежних мест во инверсный жилище фургона, фонтаном взметнулись черепки. Фургон продолжал небыстро равно как бык нассал ездить отдавать по части инерции равно увлекаемый тяжестью переместившегося груза. На минута показалось, что-то дьявол выровняется. Но возлюбленный медленно, словно бы задумчиво, накренился равным образом шмякнулся в сторону на траву не без; эдакий силой, который выше- изба вздрогнул, а чашки нате кухонном столе внизу зазвенели так, почто было слышно от нашего наблюдательного пункта на спальне.

Несколько секунд тот и другой стояли, глядючи наперсник сверху друга. Луи не без; сочувственной да участливой миной, Люк — озадаченно равно со вскипающей яростью. Фургон-закусочная лежал во высокой траве для боку, равным образом во его глубинах исподволь затихали звякающие звуки крушения.

— Оп-па! — сказал Луи.

Люк яро бросился для него. На пора они слились во моих подслеповатых глазах на одно пятно, в такой мере ахнуть малограмотный успеешь мелькали их руки, их кулаки. Но видишь полоз Люк сидел во траве, прикрыв руками лицо, а Луи даже если вместе с неким сочувствием получи лице помогал ему подняться.

— Батюшки, правда что-то но сие со вами! Прямо в качестве кого паралич который нашел. Это через потрясения; бывает. Не переживайте.

Люк, задыхаясь через ярости, говорил: — Ты… зашибленный хренов… хоть… соображаешь, что… натворил?

Я кой-как разобрала, ась? симпатия сказал; некто как и прежде далеко не отрывал рук с лица. Потом Поль говорил, примерно Луи двинул Люку локтем торчмя на переносицу, только целое приключилось что-то около быстро, моя персона далеко не успела рассмотреть. Жаль. Такого удовольствия лишилась.

— Мой солиситор тебя прижучит, последние сраные порты снимешь! Будешь у меня вместе с голой жопой ходить. Черт! Вон по образу кровища хлещет…

Подумать только: ныне ваш покорный слуга резко услышала знакомые нотки, поуже с огромной форой явственней, нежели прежде. И во том, вроде говорил, равным образом вроде капризно вопил настоящий избалованный урбанистический юнец, привыкший доставать все, который захочет. На не уходи ми показалось, что такое? моя особа слышу страшный речь его сестрицы.

Потом автор сих строк от Полем сошли наземь — по-моему, длительнее из-под пятницы суббота под своей смоковницей днесь было нелепо, — чтоб еще наружи видеть ради спектаклем. Люк был держи ногах, да еще малограмотный таковский красавчик: рождение течет с носа, на глазах слезы. Я заметила, что такое? его дорогостоящий парижский ботинок полный во собачьем дерьме. Протянула назальный платок. Люк взглянул подозрительно, а платочек взял. Стал утирать залитый кровью нос. Видно, накануне него целое снова невыгодный дошло: возлюбленный был бледен, же бельма горели воинственным упрямством человека, у которого кушать возьми кого опереться, шабаш адвокатов, советчиков равным образом высокопоставленных друзей.

— Вы видали? — кинул симпатия нам. — Видали, что-то нынешний неряха сделал? — Люк, кажется невыгодный веря глазам, рассматривал принадлежащий обагренный платок. Нос у него серьезно распух, ага да бельма тоже. — Видали оба, как бы некто меня ударил, видали? — безграмотный унимался Люк. — Ни от того ни не без; сего. Да автор этих строк тебя засужу, сдеру до этого времени накануне последнего гроша!

Поль повел плечами.

— Мы ни аза такого безвыгодный видали, — протянул возлюбленный на своей медлительной манере. — Мы человеки пожилые, тараньки сделано отнюдь не те. Да да слышим плоховато.

— Так вам а наблюдали! — никак не отставал Люк. — Как но вас невыгодный видели! — Тут симпатия заметил мою усмешку, штифты у него сузились: — Ах вона оно что! — злобно процедил он. — Вот каким ветром занесло дуновение дует, а? Решили пугнуть меня со через вашего приятеля gendarme, так? — Он перевел лицезрение получи Луи. — Умней ни плошки малограмотный придумали… — Он сдавил пальцами ноздри, чтоб остановить кровь.

— По-моему, ради подобный клеветы у вы несть оснований, — непоколебимо припечатал Луи.

— Ах так? — взорвался Люк. — В таком случае моего адвокат…

— Понятно, вам расстроены, — перебил его Луи. — Как же, ветром опрокинуло ваше кафе. Тут, ясное дело, ась? невыгодный нагородишь во эдакий ситуации.

Люк, опешив, уставился в него.

— Суровая выдалась ныне ночь, — помимо зла продолжал Луи. — Первый вслед за октябрь ураган. Уверен, вас сможете унаследовать страховку.

— Да да в качестве кого такому было невыгодный случиться, — сказала я. — Такой возвышенный фургон, ей-ей нате подставке, согласен у самого края дороги. Удивляюсь, как бы раньше-то отнюдь не опрокинулся.

— Понял, — насилу слышно сказал Люк. — Неплохо, Фрамбуаз. Ей-ей, неплохо. Вижу, вас ощутительно поработали. — Он произнес сие инда раз как-то льстиво. — Но самочки понимаете, ажно равным образом не принимая во внимание фургона аз многогрешный сверху многое сызнова способен. Мы единаче бери многое способны. — Он попытался улыбнуться, заморгал, который раз принялся утирать нос. — Уж ваша милость бы ото греха отдали им, почто они просят, — продолжал возлюбленный тем но с заискивающим тоном. — Так-то, мамуся. А? Что скажете?

Что ми было ему ответить? Глядя сверху него, автор почувствовала, который стара. Думала, спирт сдастся, же обличье у Люка на оный время был наглый, как бы никогда: лисья личико жадно ухмылялась. Я — в таком случае кушать автор из Полем — нанесла ему лучший, сверху который-нибудь способна, удар; однако Люк, оказывается, непобедим. Как дети, пытающиеся вооружить возьми реке запруду, наш брат минутка упивались своей победой — перепуганным выражением бери его лице; хоть бы бы за сего сделано стоило постараться. Но на конечном счете, вроде ни дерзки наши потуги, речка совершенно но сильнее. Луи, по образу равно мы, провел допубертатность в берегу Луары, твердила аз многогрешный себе. Он-то принуждён понимать. Все, ась? возлюбленный натворил, без труда что-то около ему отнюдь не сойдет. Я сделано представляла себя армаду адвокатов, консультантов, городовой полиции, — наши имена во газетах, раскроют наши тайные делишки. И почувствовала, что-то устала. Очень устала.

И тутовник увидала рыло Поля. Он улыбался своей неспешной, мягкой улыбкой равным образом на вывеску выглядел придурковато, коли бы никак не ленивая пройдошинка на глазах. Поль надвинул близкий беретик глубже возьми молодчик жестом враз равным образом финальным, равно комичным, равно героическим, вроде паладин изо древних алкаш опускает стенка на пороге последней схваткой со врагом. И автор насилу удержалась, ради безвыгодный расхохотаться.

— По-моему, автор сих строк могли бы, э-э-э, сие труд уладить, — сказал Поль. — Может, Луи кое на нежели равным образом перестарался. Все они, Рамондэны, безделица горячи да обидчивы. У них сие на крови. — Он стесненно улыбнулся, повернулся для Луи: — Помнишь, оный событие не без; Гийермом? Он тебе почитай согласно бабке родня?

Дессанж слушал от растущим раздражением равно ненавистью.

— По деду, — поправил Луи.

— Вот-вот, — кивнул Поль. — Горячая у сих Рамондэнов кровь. У всех у них. — Тут некто сызнова заговорил по-местному; сие на нем моя мамаша особенно никак не терпела: его неотчетливость да его заикание, — в настоящее время нагоняй у Поля сделался покамест чудней, нежели на прежние годы. — Помню, на правах пожаловали как-то раз под покровом ночи гуртом ко фермерской усадьбе, впереди всех в возврасте Гийерм нате своей деревянной ноге, помню все, что-нибудь случилось у «La Mauvaise Réputation». Похоже, дурная репутация после сим чепок до оный воскресенье сохранилась.

Люк дернул плечом:

— Знаете, анекдотики прежних времен — в свой черед неплохо. Но на известный миг автор этих строк бы…

— Всю заварушку подстроил безраздельно парень, — спокойно продолжал Поль. — Я бы сказал, чем-то нате вы похож. Тоже городской, безграмотный здешний, иностранец, думал, наши деревенские — тупой равно плачевный народ, вкруг пальца обрамить ни аза неграмотный стоит.

Поль бросил сверху меня скорописный взгляд, как бы лже- держи лице у меня барометр, да симпатия в области нему проверяет необходимый показатель.

— Правда, кончилось однако плоховато. Разве нет?

— Хуже безвыгодный придумаешь. — Язык плохо слушался меня. — Хуже малограмотный бывает…

Люк настороженно следил после нашими лицами:

— И что?

— Вдобавок равно как молоденьких девчонок любил, — мои речь ми показался глухим, далеким. — Поиграет — бросит. Использовал их, чтоб более разузнать. По-современному сказать, совращал малолеток.

— Понятно, на те годы у многих девчонок невыгодный было отцов, — вкрадчиво вставил Поль. — Понятно, война.

Я заметила, во вкусе на глазах у Люка блеснула искра. Он немногословно кивнул, в качестве кого бы отмечая относительно себя:

— Это ваш брат для вчерашнюю Нокс намекаете? Не ответив получи его вопрос, моя персона спросила:

— Вы все же женаты, да? Он по новой кивнул.

— Будет жаль, даже если ваша наложница о по всем статьям этом узнает, — продолжала я. — Совращение малолетних — труд некрасивое. Пожалуй, ни за что через нее такого далеко не скроешь.

— Жена шиш отнюдь не узнает, — души сказал Люк. — Девица неграмотный станет…

— Эта девка моя дочь, — попросту сказал Луи. — А довольно иначе нет, ее дело.

Снова кивок. Держался Люк кардинально хладнокровно. В этом ему далеко не откажешь.

— Ладно, — наконец-то произнес он. Даже с выдавил с себя улыбку. — Ладно. Я понял.

Несмотря ни бери что, симпатия взял себя во руки. Бледность его была вызвана верней злостью, нежели страхом. Взглянул ми напрямик во глаза, иронично скривил цедилка да многозначаще произнес:

— Надеюсь, мамуся, шутка есть смысл свеч. Ведь, возможно, ранее будущее вы понадобится немалое утешение. Возможно, будущее ваша напитки горестная мистерия просочится закачаешься безвыездно газеты равно журналы страны. Достаточно ми поперед отъезда учинить пару телефонных звонков. Да и, а за совесть говоря, тягомотина тута у вам редкостная, равно когда ваш друг думает, что такое? каста мелкая шлюшка, его дочь, по малой мере в одно красота время ее скрасила… — тутовник спирт прервался, повернулся ко Луи из язвительной ухмылкой да за короткое время остолбенел, поелику что-то полиция прямо щелкнул затвором наручников для одной его руке, позже бери другой.

— Что такое? — прозвучало у Люка изумленно равно даже если насмешливо. — Ты что, капли охренел? Мало того, что такое? натворил, хочешь уже добавить? Что здесь тебе? Дикий Запад?

Луи без участия всякого выражения смотрел получай него.

— Моя необходимость вам предупредить, — сказал он, — что-нибудь взбучка равным образом причинение оскорблений караются законом равно что такое? муж долг…

— Что? — немножечко ли далеко не завопил Люк. — Рукоприкладство? Да сие твоя милость меня ударил! Не имеешь пра…

Луи взглянул получи Люка со отеческой укоризной:

— Я имею совершенно основы предполагать, что-то сие ваше буйное норов весь может являться объяснимо воздействием алкоголя тож какого иного возбуждающего средства, поелику в угоду вашей но безопасности считаю своим долгом придерживать вы перед надзором.

— Ты меня арестовываешь? — изумленно вскричал Люк. — По-твоему, ваш покорнейший слуга преступник?

— Ну а по образу же, сие выше- долг, — сказал Луи наставительно. — Вот да двум свидетеля, — здесь симпатия кивнул на мою сторону, — могут подтвердить, в чем дело? ваш брат позволяли себя оскорбления, угрозы, выражались сально равно нарушали общий порядок. Попрошу вы вытекать вслед за мной на участок.

— Да у тебя равно говенного участка-то нет! — вопил Люк.

— Он во личный подпол сажает пьяниц равным образом дебоширов, — философски вставил Поль. — Правда ваша, гляди стрела-змея пятеро планирование таки да нет у нас участка, не без; тех самых пор в качестве кого Огюст Тино на конечный раз в год по обещанию напился.

— Зато у меня питаться овощной погреб, некоторый ваш покорнейший слуга могу, Луи, подать во твое полное распоряжение, разве боишься, который парень, отнюдь не ровен час, соответственно дороге на деревню впадет во буйство, — безотказно сказала я. — Замок затем у меня безошибочный равно крепкий, равным образом ни ложки немного погодя со ним опасного безграмотный приключится.

Луи обдумывал мое предложение. Сказал, поразмыслив:

— Спасибо, veuve Simon. Пожалуй, сие избранный выход. По крайней мере, нонче приму решение, пупок развяжется его помещать после.

И симпатия самокритично взглянул получай Дессанжа, тот или другой для сего единожды побелел уж никак не с злости.

— Вы по сию пору трое не мудрствуя лукаво спятили, — тихомолком проговорил он.

— Но, конечно, первым долгом ваш покорнейший слуга надо вам обыскать, — хладнокровно сказал Луи. — Не в таком случае вам жильё подожжете или — или вновь что. Прошу вас, предъявите начинка карманов.

Люк замотал головой.

— Нет, сие просто-напросто нонсенс какой-то, — бормотал он.

— Мне аспидски жаль, — отнюдь не отставал Луи, — однако ваш покорный слуга вынужден заклинать вы выметнуться карманы.

— Он вынужден! — кисло отозвался Люк. — Не знаю, для чего тебе по сию пору это, опять-таки хватит ми стать ко адвокату…

— Я ему помогу, — вставил Поль. — Ведь ведь вместе с наручниками знать толк во карманах неловко.

Несмотря получи и распишись кажущуюся неуклюжесть, спирт рысью вторгался во карманы Люка да вытаскивал начинка — зажигалку, изрядно скатанных бумажек, ключи через машины, бумажник, пачку сигарет.

Напрасно Люк сопротивлялся да ругался. Озирался, видно, на надежде кого-то увидеть, дай тебе пригласить возьми помощь, однако проезд была пустынна.

— Один бумажник, — регистрировал Луи капитал Люка. — Одна зажигалка, серебряная; одинокий нестационарный телефон.

Он вскрыл пачку сигарет, вытряс для себя во ладонь. И шелковица получи ладони Луи автор заметила какую-то непонятную штучку. Маленький, неправильной склад кубик с почему-то коричневого, почти что черного, что закоснелый свалявшийся кофе.

— А сие зачем такое? — равнодушно спросил Луи.

— Пошел твоя милость для хрен! — огрызнулся Люк. — Это никак не мое. Это твоя милость подложил, архаичный мерзавец! — Это уж относилось ко Полю, глядевшему получай Люка вместе с разгоравшимся изумлением. — Тебе невыгодный удастся ми сие навесить…

— Может, равно нет, — прохладно сказал Луи. — Но дозволено равным образом попытаться, а?


0.

Луи оставил Дессанжа, на правах да обещал, во моем погребе. Сказал, аюшки? имеет имеет право продержать его дальше вне предъявления обвинения двадцать хорошо часа. Взглянув получай нас пытливо, симпатия в духе бы по пути заметил, зачем после сие сезон нам потребно до этого времени успеть. Славный капельный оный Луи Рамондэн, на худой конец да далеко не чересчур расторопный. Правда, литоринх весть весьма похож бери своего двоюродного деда Гийерма, и, видно, собственно сие положение затмило ото меня получи и распишись первых порах его природную добродетель. Надеюсь только, аюшки? у него неграмотный хорэ причин вскорости во ней раскаяться.

Сначала Дессанж на погребе бесновался да вопил. Требовал своего адвоката, родной мобильник, свою сестрицу Лору, приманка сигареты. Кричал, что такое? украшение лица болит, что-то спирт сломан, что такое? согласно правилам знает, осколки прах вот поэтому и оно врежутся ему во мозг. Барабанил во дверь, просил, угрожал, ругался. Мы старались невыгодный превращать внимания, равно незаметно звуки затихли. В половине первого ваш покорнейший слуга принесла ему кофе, тарелку вместе с хлебом равным образом charcuterie; [96] спирт сидел надувшись, же тихо, равно сызнова во его глазах автор прочла, что-нибудь некто вещь прикидывает.

— Вы просто, мамуся, тянете время, — сказал он, от случая к случаю пишущий эти строки нарезала черняшка сверху куски. — В вашем распоряжении сумме двадцать четверик часа, ведь, как бы вам понимаете, через силу автор возьмусь ради телефон…

— Нужна вы трапеза иначе говоря нет? — стремительно спросила я. — Потому по образу поголодать вас немножко решительно далеко не повредит, так точно равным образом ми далеко не придется ослушивать ваши гнусные угрозы. Ясно?

Он метнул бери меня злющий взгляд, хотя заткнулся.

— Стало быть, ясно, — припечатала я.


0.

Мы вместе с Полем изображали трудовую функционирование полный реликвии дня. Было воскресенье, поплавок был закрыт, же вновь довольно работы оставалось на саду да огороде. Я рыхлила мотыгой грядки, обрезала ветки, полола сорняки, доколе на пояснице малограмотный следственно изугливать раскаленным стеклом да мир пота малограмотный выступили почти мышками. Поль посматривал получи и распишись меня с дома, никак не подозревая, почто пишущий эти строки посматриваю бери него.

Двадцать фошка часа; с этой мысли нет слов ми однако горело равным образом зудело, по образу через жгучей крапивы. Я понимала, должно в некоторой степени делать, да который не возбраняется изготовить следовать двадцать фошка часа, домекать была безвыгодный во силах. Мы прижучили одного Дессанжа — по части крайней мере, для время, — так остальные-то были получи свободе и, что всегда, полны злых козней. А период истекало. Несколько раз в год по обещанию моя персона подходила для телефонной будке предварительно почтой, придумывала всякие дела, чтоб вблизи нее оказаться, единою ажно осмелилась нанять номер, да повесила трубку, хоть далеко не дождавшись ответа, понимая, что-нибудь автор этих строк категорически никак не знаю, ась? скажу. Выходило, куда ни на есть ни глянь, по всем углам вставала передо мной безвыездно та но жуткая явь, изначальный бешеный выбор.

Матерая вместе с раскрытой пастью, ощетинившейся рыболовными крючками, от глазами, стеклянными с злости, да автор тяну, вопреки получай ее отчаянное сопротивление; сама, по образу минога получи и распишись крючке, рвусь не без; него, в духе лже- буква плотик — деление меня, бьюсь, чтоб выходить получи и распишись свободу, да кое-что черное во моей собственной душе извивается, корчится получай леске, страшное, потаенное…

Из двух вариантов до сей времени свелось ко одному. Можно было б обсудить да оставшиеся возможности, — например, чтоб Лора Дессанж пообещала прекратить меня во покое на перевод получай раскрепощение своего братца, — только материальность изо глубин сознания подсказывала: сие далеко не сработает. Единственное, а я добились своими действиями, — время, только пишущий эти строки чувствовала, аюшки? данный процент один-два и обчелся вслед за каплей утекает у меня изо рук, как долго ни ломай голову, придумывая, вроде им воспользоваться. Не воспользуюсь — равно вследствие кальпа чтобы повадки не было Люка — «Возможно, грядущее ваша четвертушка горестная подноготная просочится закачаешься безвыездно газеты равно журналы» — равно во самом деле воплотится во печатном слове, равным образом если на то пошло аз многогрешный потеряю всё-таки — ферму, ресторан, долгоденствие на Ле-Лавёз… Я понимала: одинокий добыча — эксплуатнуть на качестве оружия правду. Но даже если коли мы да отвоюю таким способом особый дворец равным образом свое дело, кто такой скажет, равно как отзовется постоянно сие сверху Писташ, держи Нуазетт, держи Поле?

Я скрипела зубами ото безысходности. Не подобает состоять под человеком такого страшного выбора, отчаянно выла моя душа. Не должно.

Яростно, нуль отнюдь не видя преддверие собой, мы охаживала мотыгой грядку от луком-шалотом равным образом на запале сделано рубила соответственно самим растениям, выбивая с поместья нераздельно от сорняками сверкающие луковички. Утерев от очи пот, пишущий эти строки поняла, который плачу.

Никто отнюдь не полагается предпочитать в среде жизнью равно ложью. Но ей безвыездно а пришлось. Мирабель Дартижан. Той, не без; фотографии: дратва фальшивого жемчуга, робкая улыбка. Той, вместе с острыми скулами, из туго стянутыми обратно волосами. Она постоянно отдала — ферму, сад, своими руками вырытую крохотную жизненную норку, свое горе, свою правду, — однако похоронила и, малограмотный оглядываясь, двинулась дальше. Лишь одна развернутость нет как нет во ее альбоме, эдак тщательно собранном, со столькими параллелями, об одном-единственном факте, пожалуй, далеко не могла симпатия написать, отчего что, скорешенько всего, по части нем да никак не знала. Лишь его одного малограмотный конца нет ради завершения всей истории. Единственного факта.

Если бы безграмотный мои дочери, когда б малограмотный Поль, говорила мы себе, пишущий эти строки рассказала бы все. Хотя бы во пику Лоре, чтоб далеко не праздновала симпатия свою победу. Но в духе но Поль? Мирный равно непритязательный Поль, такого типа микроскопический на своей молчаливости, тем самым умудрившийся скрытно на меня переломить мое сопротивление. Поль, эдакий смешной, заикающийся, на своих поношенных, мышиного цвета штанах; Поль, вместе с его проворными пальцами, из его улыбчивой физиономией. Кто бы был способным подумать, почто сквозь столько парение сие хорэ вот поэтому и есть он? Кто бы был способным подумать, ась? автор посредством столько полет опять-таки вернусь домой?

Несколько однажды ваш покорный слуга бралась после телефонную трубку. Номер моя персона отыскала во одном с старых журналов. В конце концов, Мирабель Дартижан ранее давнёшенько на земле. Мне перевелся нужды растрагивать ее персть во тайных водах моей души, вроде Матерую получи крючке. Теперь, говорила моя персона себе, повторная вздор ни плошки невыгодный изменит. Как никак не позволит ми в ту же минуту разутюжить особенный ошибка то, в чем дело? ваш покорный слуга открою правду. Но Мирабель Дартижан пусть даже равным образом во смерти своей остается непокорной. Я равно ныне чувствую ее рядом, слышу ее голос, вроде завыванье проводов почти ветром, — под сурдинку слышу ее пронзительно-резкий крик, равно сие все, зачем ми оставила мнемозина по отношению ней. Пусть моя персона в жизнь не далеко не пойму, чрезвычайно ли автор ее во действительности любила. Ее любовь, каста энигма не без; изъяном, камнем тащит меня следовать собою во мрачную глубину.

И до этого времени же. Неправильно это. Голос Поля в мне, бесконечный, во вкусе река. Нельзя пребывать вместе с ложью. За который ми такое испытание…


0.

Солнце уж клонилось для закату, от случая к случаю спирт пришел после мной. Я сделано приблизительно наработалась на саду, зачем по сию пору останки просто-напросто зудели, орали ото боли. В пересохшем горле будто бы застряла сторублевка рыболовных крючков. Голова кружилась. И до этого времени но мы безграмотный обернулась, в отдельных случаях дьявол тихонько встал сзади, ни трепотня невыгодный говоря, — зачем? — без труда ждал, выжидал.

— Чего тебе? — рявкнула автор наконец. — Прекрати вылупить глаза сверху меня, вследствие бога, делом займись каким-нибудь.

Поль околесица малограмотный сказал. Плечи ми в качестве кого лже- жгло. И аз многогрешный развернулась, швырнув мотыгу по прямой получи грядки, равным образом заорала в него, ни больше ни меньше что моя мать:

— Ну сколько вслед кретин! Да оставь в покое твоя милость ото меня, безголовый архаический дурень!

Наверное, ми желательно его уязвить. Наподдать посильней, чтоб ему было больно, чтоб симпатия шарахнулся с меня разозленный, разобиженный, а некто смотрел непосредственно ми на ставни — смешно, опять-таки автор издревле считала, аюшки? во этой игре никому меня малограмотный победить, — на своем неистребимом долготерпении, неграмотный двигаясь не без; места, молча, прямо поджидая, сей поры мы выдохнусь, чтоб зайти самому. Я срыву отвернулась, испугавшись зачуять то, что такое? симпатия скажет, во страхе накануне этой кошмарной его кротостью.

— Я сготовил нашему гостю ужин, — сказал спирт наконец. — Может, равным образом твоя милость поешь чего?

Я замотала головой:

— Я хочу одного, чтоб меня оставили на покое! Слышно было, по образу Поль вздохнул ради моей спиной.

— И та такая а была, — сказал он. — Мирабель Дартижан. Ни через кого помощи далеко не принимала. Нет. Даже через себя самой. — Он говорил тихо, задумчиво. — Знаешь, твоя милость классно получай нее похожа. Слишком даже. Себе нате горе, ну да да другим тоже.

Я прикусила губу, чтоб отнюдь не сорвалось резкое слово; моя персона как и прежде сверху него малограмотный смотрела.

— Сама своим упрямством всех через себя отваживала, — продолжал Поль. — Так равным образом малограмотный узнала, что, скажи симпатия слово, ей бы немедленно помогли. Но симпатия равно стихи безграмотный сказала, верно? Ни одной деятельный душе.

— Думаю, возлюбленная отнюдь не могла, — дубарь сказала я. — Есть такое, почто безграмотный скажешь. Слова… невыгодный идут.

— Посмотри для меня, — сказал Поль.

В последних лучах заката его образина алело да казалось юным, вопреки нате морщины равно желтые с никотина усы. Небо у него после задом было ярко-красное, опушенное облаками.

— Приходит момент, когда-когда приходится рассказать, — произнес некто серьезно. — Записки твоей матери автор этих строк далеко не понапрасну столько времени изучал. И что-то бы твоя милость немного погодя ни думала, никак не таковой олигодон автор этих строк дурак.

— Прости, — сказала я. — Нечаянно сорвалось. Поль тряхнул головой.

— Я понимаю. Конечно, далеко не эдак мы умен, в качестве кого Кассис alias ты, исключительно иногда, ми кажется, умные-то по образу однажды скорей равным образом остаются на проигрыше. — Он улыбнулся равным образом постукал себя пальцем соответственно лбу. — Слишком несть тутовник лишь вертится, — приветливо добавил он. — Слишком много.

Я смотрела получи него.

— Знаешь, болит-то далеко не ото правды, — продолжал он. — Если б возлюбленная сие поняла, ни ложки такого могло б равным образом невыгодный случиться. Если б симпатия их помочь попросила, на смену того чтоб стойкость свое выставлять, наравне симпатия издревле да делала…

— Нет! — сказала пишущий эти строки резко. — Ты малограмотный понимаешь. Правды возлюбленная невыгодный знала. Так ее равно безграмотный узнала. Но буде б узнала, скрывала бы, пусть даже через себя самой. Ради нас. Ради меня. — Я задыхалась, информированный приливчик кислоты, взлет изо желудка, сдавил горло. — Не ей потребно было признаваться. Нам. Мне. — Я сглотнула жгучую слюну. — Мне, да лишь ми одной. — С трудом проговорила я. — Только ваш покорнейший слуга знаю постоянно до самого конца. Это ми неграмотный хватило смелости…

Я осеклась, опять-таки посмотрела нате него, возьми его ласково да минорно улыбавшуюся физиономию, нате то, на правах симпатия стоял, согнувшись, определённо мул, подо тяжестью давней равно тяжкой ноши, во своем терпении, на своем спокойствии. Как ваш покорный слуга ему завидовала. Как нуждалась на нем.

— Тебе смелости хватит, — напоследок промолвил Поль. — Всегда хватало.

Мы глядели побратим держи друга. И молчали.

— Ладно, — сказала я. — Выпускай!

— Ты уверена? А наравне а таблетки, которые Луи у него нашел?..

Тут аз многогрешный расхохоталась получи и распишись отключка подумаешь подле моем пересохшем горле.

— Уж мы-то от тобой знаем: далеко не было у него таблеток! Небольшое лукавство, лишь да всего, самостоятельно а подкинул ему, когда-никогда в соответствии с карманам шарил, — ваш покорнейший слуга снова-здорово рассмеялась, увидев, вроде возлюбленный опешил. — Ох равным образом шустрые у тебя, Поль, пальцы, лично вроде у карманника! Думаешь, безраздельно твоя милость этакий наблюдательный?

— И что такое? а твоя милость будешь делать? — спросил Поль. — Когда симпатия весь расскажет Яннику вместе с Лорой…

Я махнула рукой:

— А, чтобы рассказывает!

Внутри сразу таким образом легко. Как ни в жизнь малограмотный бывало; в точности линтер для глади воды, меня щекотал смех, усмешка безумца, готового все, зачем у него есть, шмякнуть в ветер. Сунув руку на приёмник передника, ваш покорнейший слуга достала клочочек бумаги со написанным держи нем номером телефона.

Потом, сильно подумав, автор этих строк отыскала свою маленькую адресную книжку. Полистала, нашла нужную страницу.

— По-моему, ныне мы знаю, аюшки? делать, — сказала я.


0.

Пироги не без; яблоком да курагой. Взбить яйца равным образом муку вместе с сахаром равным образом растопленным маслом на густую пену. Не переставая мешать, понемногу присчитать молока. Чтоб получилось жидкое тесто. Смазать посуду градом маслом да подложить во тесто нарезанные фрукты. Добавить во тесто корицу от гвоздикой да установить во духовку держи не бог весть какой жар. Когда пирог начнет подниматься, припорошить с высоты коричневым сахаром да намочить маслом. Печь, ноне вершина никак не подсохнет равно малограмотный затвердеет.

Урожай выдался скудный. Винить приходилось засуху равно последующие затяжные дожди. Но всегда так же да мы со тобой до этого времени не без; большим нетерпением ждали празднования во конце октября, даже если Рен, хоть мать, которая готовила приманка самые элита торты, да уставляла подоконники мисками из фруктами равным образом овощами, да вновь пекла красивые замысловатые, причудливые караваи — во виде снопа, на виде рыбы, на виде корзины со яблоками — получи и распишись продажу во Анже. Деревенская класс во прошлом году, когда-когда наставник переехал на Париж, закрылась, да воскресная покамест действовала.

В оный будень безвыездно ученики воскресной школы на самой нарядной своей одежде выстроились из пением равным образом со свечками во руках у фонтана — сверху идолопоклоннический манер украшенного цветами, фруктами да колосьями, крупными тыквами, разноцветными тыквочками не без; выдолбленной сердцевиной, превращенными во фонарики. Служба продолжилась на церкви, жертвенник которой был задрапирован зеленой тканью из золотом, равным образом церковные гимны плыли помощью площадь, идеже наша сестра стояли равно слушали, завороженные сладостью недозволенного, а именно: жатвой избранников божьих да сжиганием соломы. Мы ждали окончания службы равно присоединялись неразлучно со остальными ко празднествам, а настоятель выслушивал на церкви исповедывающихся, равным образом через праздничных костров за четырем углам убранных полей обдавало сладковатым дымком.

Тогда-то да устраивалась ярмарка. Ярмарка урожая, со схватками борцов, со бессвязно равным образом всякими другими соревнованиями — в области танцам, до ныряниям во воду вслед яблоками, согласно количеству съеденных блинчиков, согласно гусиным бегам, — из горячими пряниками равно сидром, которые получали на награду равным образом победители, равным образом побежденные, равным образом из целыми корзинами съестного домашнего приготовления, распродававшегося у фонтана, на в таком случае эпоха вроде Королева урожая сидела улыбаясь для своем желтом троне равным образом осыпала цветами всех вокруг.

В таковой годочек пишущий сии строки аж далеко не заметили, равно как подошло сие время. Чаще общей сложности наша сестра ждали его аж от большим нетерпением, нежели Рождество, все же подарки во те годы были действие редкое, а декабрь невыгодный самая лучшая время пользу кого празднеств. Октябрь — стремительный, такого склада сочный, таковский запашистый на своем золотисто-алом сиянии, вместе с ранними белыми заморозками, вместе с ярким преображением листьев — сие капли другая, волшебная пора, свежий бесцеремонный радостный активность пред анфас надвигающейся стужи. В некоторые люди годы да мы из тобой бы поуже следовать месяцочек поперед праздников запасли поленницу дров равным образом гору сухих листьев где-нибудь перед навесом, заготовили бы ожерелья изо диких яблок равным образом мешки от орехами, отутюжили бы лучшее изо одежды, начистили бы ради танцев ботинки. Можно было бы учинить отдельное вспрыскивание возьми Наблюдательном Пункте, привесить венки получай Сокровищный Камень равно кидать головки алых цветов на медленным темпом текущую Луару, нарезать равным образом просушить во духовке груши равным образом яблоки, ткать гирлянды с желтых колосьев, вплетая их получи благодать во косички да оплетая сласти равно фрукты, скрытно замышляя подтрунить по-над кем-то, равно на животе урчало через жадного предвкушения.

Но на нынешний годочек такого едва никак не было. С мрачных событий на ту Никта у «La Mauvaise Réputation» начался спад; за сего пойдем письма, слухи, надписи для стенах, шепоточек у нас из-за задом да вежливое ни гласа ни воздыхания рядом встрече. Считали, отсутствует дыма минус огня. Обвинений («НАЦИСКАЯ ШЛЮХА», выведенное красной краской рядом получай нашем курятнике, появлявшееся опять да снова, невзирая получай наши многочисленные попытки стереть), нежелания матери ни признать, ни отмести сплетни, а да ее хождения во «La Rép», раздувавшиеся равным образом с жадностью передававшиеся с уст во уста, — просто-напросто сего было достаточно, с намерением вновь сильней явиться причиной подозрения. В оный годок час урожая стала для того семьи Дартижан безрадостной порой.

Другие разжигали костры равным образом вязали снопы. Дети подбирали колоски соответственно рядкам, чтоб ни одно микросома безграмотный пропало. Мы собрали последние яблоки — так поглощать те, зачем безвыгодный прогнили ото внедрившихся ос, — равным образом разложили их в лотках на погребе, чтоб никак не соприкасались в обществе собой, чтоб безвыгодный распространялась гниль. Овощи наш брат хранили во овощном погребе на ларях, чуточку присыпая свысока бесстрастный землей. Мать, и так на Ле-Лавёз в ее фабрикаты в настоящий момент под безграмотный было желающих, во всяком случае пекла близкие фирменные караваи да без участия проблем продавала их во Анже. Помню день, при случае автор нагрузили тележку хлебами равно тортами равным образом отправились сверху рынок, по образу паргелий золотило поджаристую верхнюю корочку — вместе с желудями, из ежиками, со корчившими рожи масками, — блестевшую, в точности залащенный дуб. Кое-кто изо деревенских ребят перестал вместе с нами разговаривать. Однажды, в отдельных случаях Ренетт от Кассисом ехали во школу, изо прибрежных зарослей тамариска их забросали комьями земли. По мере приближения для празднику девчонки начали выставляться товарищ пизда дружкой, вместе с особой тщательностью расчесывали вихры да умывались овсяным отваром, тогда на праздничный день-деньской одну изо них выберут Королевой урожая, получи голову наденут корону с ячменных метелок равным образом дадут жбан со вином. Меня сие абсолютно далеко не интересовало. При моих кратко стриженных вихрах равно пучеглазости нечему было равно уноситься в мечтах касательно благодать случаться Королевой урожая. К тому но лишенный чего Томаса общо по сию пору малограмотный имело значения. Я лишь только да думала, увижу ли его вновь когда-нибудь. Сидела получи и распишись берегу Луары присутствие своих удочках равным образом ловушках равным образом никак не сводила зеницы не без; воды. И самочки безграмотный знаю почему, непреклонно верила: вишь поймаю щуку — да Томас неуклонно вернется.


00.

Утро Дня урожая выдалось холодным да солнечным, со особым, присущим октябрю тускло-янтарным сиянием. Мать во эту нокаут безграмотный ложилась скорешенько изо некоторого упрямства, нежели изо любви для традиции: пекла пряники, серые гречневые блинчики, варила ежевичное варенье, в дальнейшем безвыездно сие уложила на корзины да вручила нам, чтоб отнесли для ярмарку. Идти тама ваш покорный слуга неграмотный собиралась. Подоила козу, доделала оставшиеся воскресные условия сообразно хозяйству, в дальнейшем отправилась для реке. Накануне автор этих строк поставила дополнительно хитрую ловушку: ряд клетей равным образом канистр связала в лоне собою от через проволочной сетки, а наживку изо кусочков рыбы насадила у самого края берега, — равно ми отнюдь не терпелось ее осмотреть. Ветер доносил дружно не без; дымком первых осенних костров букет свежескошенной травы; таковой аромат, острый, вековой, напоминал об прежних безмятежных днях. И мне, шагавшей путем кукурузные полина для Луаре, в свой черед казалось, якобы ми мильон лет. Что автор этих строк уж давным-давно живу сверху этой земле.

Поль поджидал меня у Стоячих Камней. Не удивился, меня увидав, не вникая в создание дела перевел лицезрение с удочки в меня да паки уставился возьми тупой указатель нате воде.

— Ч-то, держи ярмарку н-не идешь? — спросил он.

Я замотала головой. И шелковица поняла, в чем дело? отнюдь не видала Поля из тех самых пор, что мама выгнала его с нас. Внезапно аз многогрешный почувствовала актуальный перекоры совести, аюшки? забыла ради старого друга. Наверное, следственно ваш покорнейший слуга присела получай берегу не без; ним рядом. Конечно, ни получи и распишись каплю безграмотный для общения. Мне драматически желательно побыть одной.

— Я т-тоже.

В ведь утро Поль был мрачный, физиомордия какое-то кислое, брови задумчиво сдвинуты тревожно, по-взрослому.

— Эт-ти идиоты тама нап-пьются равным образом н-ну плясать. Т-тоже ми веселье!

— Да неужто их. — Бурые завихрения воды внизу привораживали взгляд. — Хочу безвыездно ловушки приманка обойти. Потом думаю подвергнуть проверке со немаленький отмели. Кассис говорит, тама часом щуки заплывают.

Поль покосился в меня подозрительно да безжизненно бросил:

— Н-не поймаешь твоя милость ее.

— Это почему?

Он повел плечами:

— Не п-поймаешь, равным образом все.

Некоторое срок автор сих строк сидели недалеко не без; удочками, припек черепашьим ходом грело нам спины, безраздельно следовать одним падали бери гидрофитный шелк желто-красно-черные листья. Издали ото церкви вследствие полина приплыл благозвучный набатный звон, возглашавший прекращение службы. Ярмарка начнется минут чрез десять.

— А твои идут? — Поль вынул из рта гревшегося у него из-за левой щекой червяка да метко насадил его в крючок.

— Не знаю, — повела аз многогрешный плечами.

В последующей тишине с живота Поля послышалось урчание.

— Есть хочешь?

— Не-а.

И во таковой секунда автор этих строк его услыхала, чеканно да отчетливо, со стороны анжейской дороги. Сначала насилу различимый, да становившийся совершенно громче, в точности гул сонной осы. Громче, аккуратно гам краски на висках позднее стремительного пробега при помощи поле. Звук единственного на мире мотоцикла.

Внезапный стрельба паники. Поль далеко не вынужден его видеть. Если сие Томас, автор этих строк должна состоять одна, а в соответствии с тому, во вкусе уродливо сжалось сердце, ваш покорнейший слуга со упоительной очевидностью поняла, зачем сие особенно он.

Томас.

— Может, так-таки пойдем, взглянем? — предложила мы не без; деланым безразличием.

Поль промычал хоть сколько-нибудь неопределенное.

— Там будут пряники, — сказала ваш покорный слуга хитро. — И печеная картошка, равно сладкая жареная кукуруза, да пирожки, равным образом пальцы будут давать жару во костре бери углях.

В животе у него заурчало громче.

— Мы исключительно сунемся, урвем чего-нибудь, — никак не унималась я.

Молчание.

— Кассис равным образом Рен тама будут.

По крайней мере, аз многогрешный в сие надеялась. Я рассчитывала держи их присутствие, с целью позволяется было поскорей скрыться обратно, ко Томасу. Сознание того, зачем возлюбленный рядом, равно очень жаркая радость, наполнявшая меня присутствие мысли, ась? моя особа его увижу, жгли любой мои шаг, во вкусе раскаленные камни.

— А о-она с годами будет?

От ненависти звук Поля снизился предварительно шепота, который около других обстоятельствах вызвало бы у меня удивление. В злобных чувствах Поля было дохлый номер заподозрить.

— В смысле, твоя м-м-м… м-м-ма… Замотав головой, моя персона перебила его паче чаяния отчетливо ради себя самой:

— Не думаю. Да ну-ка тебя, Поль, со твоим заиканием вместе с ума сойти можно!

Поль флегматически пожал плечами. Теперь гром мотоцикла слышался совсем четко из дороги, уже, вероятно, милях на двух ото нас. Я сжала кулаки не без; ёбаный силой, что-нибудь ногти впились на ладони.

— Вообще, — сказала аз многогрешный сделано мягче, — вообще, сносно такого на этом нет. Просто возлюбленная никак не понимает, вишь равно все.

— Она с годами б-будет? — невыгодный унимался Поль.

— Нет, — наврала я, мотая головой, — говорила, собирается со утра козий вольер чистить.

Поль кивнул равным образом смирно сказал:

— Ладно, пошли.


01.

Томас может прождать у Наблюдательного Пункта поблизости часа. День стоял теплый; спрячет на кустах личный мотоцикл, закурит сигарету. Если под носом ни живой души безвыгодный окажется, может, рискнет искупаться. Если ни одна собака с нас вследствие дни далеко не появится, напишет записку равным образом оставит, например, во аккуратном свертке со журналами иначе конфетами сверху верхушке Наблюдательного Пункта, на развилке перед помостом. Я знаю; спирт этак сначала делал. Пока ваш покорный слуга могу со спокойной совестью направить шаги от Полем на деревню, а впоследствии улучу время равно тайком через всех ускользну обратно. Кассису равно Ренетт безвыгодный скажу, в чем дело? возлюбленный здесь. Меня охватила жадная потеха около этой мысли, ваш покорный слуга представила, в качестве кого его моська быть виде меня озаряется улыбкой, равным образом буква смех принадлежит исключительно ми одной. Думая лишь только об этом, ваш покорнейший слуга текстуально тащила Поля во деревню, жаркой рукой сдавливая его холодную лапу, липкая ото пота челочка застилала глаза.

Площадь окрест фонтана была сделано в некоторой степени заполнена народом. Много людей сделано высыпало с церкви, напрямик позднее исповеди, — детишки со свечками во руках, молоденькие девушки во венках с осенних листьев, ряд молодых парней. С ними равно Гийерм Рамондэн, пожиравший глазами девушек, еще вьшашивая следующий исчадие грешных помыслов. Может, равно выгорит, когда повезет; время урожая — самое время, бóльших радостей во нашей жизни отнюдь не было. Я увидала Кассиса со Ренетт, стоявших хоть сколько-нибудь на стороне через стержневой толпы. На Рен было портвейн фланелевое наряд равно ожерельице изо ягод. Кассис жевал сладкую булку. С ними ни одна душа особо, на правах видно, никак не общался; кругом лже- образовалось обручалка молчания. Смех Ренетт взрывался пронзительно, пунктуально непонятный крик. Чуть недалеко стояла, посматривая получай них, моя мама со корзиной булочек да фруктов. Такая безрадостная в фоне праздничной толпы, черное миди равным образом покрывало резали зыркалки середь цветов равно ярких красок праздника. Поль близко со мной без лишних слов напрягся.

Несколько единица у фонтана пели что-то. Кажется, сие были Рафаэль, Колетт Годэн, мужик Поля — Филипий Уриа вместе с нелепым желтым платком около шеи, Аньез Пети на праздничном платье, во лакированных туфельках равным образом вместе с короной изо ягод получи и распишись голове. Помню, возьми морг ее визг — отнюдь не чрезвычайно стройный, однако сладкий да чистый, — взвился надо остальными, да меня кинуло на дрожь, даже если волосоньки зашевелились, ровно тень, на которую Аньез назначено обратиться, сделано летала вовремя по-над моей могилой. Я по этих пор помню трепотня песни, которую симпатия пела:


A la claire fontaine j"allais me promener
J"ai trouvé l"eau si belle que je m"y suis baignée
Il у a longtemps que je t"aime
Jamais je ne t"oublierai. [97]

Сейчас Томас, даже если сие возлюбленный прикатил, еще у Наблюдательного Пункта. Но Поль точно бы ко ми приклеился, безусловно невыгодный желая вторгаться на толпу. Нервно покусывая губы, спирт око неграмотный сводил со моей матери, стоявшей за ту сторону фонтана.

— Ты, к-кажется, сказала, ее н-не будет, — проговорил он.

— Откуда аз многогрешный знала! — буркнула я.

Мы немножко до этих пор постояли, поглазели возьми народ, высыпавший с церкви равным образом спешивший подкрепиться. На бортике вкруг фонтана были выставлены кувшины со сидром равно вином, да многие женщины, вроде равным образом моя мать, принесли хлеб, булочки да дары помоны равным образом раздавали их у церковных дверей. Я отметила, почто мамаша игра стоит свеч небольшую толику во стороне равным образом чуточку который годится ко ней вслед за съестным, которое возлюбленная беспричинно усердно готовила. Однако наружность у нее был невозмутимый, даже если порядочно равнодушный. Лишь щипанцы выдавали ее: белые, нервные грабки в такой мере да впились во ручку корзины. Побелевшие цедилка закушены, физиомордия бледное.

Я нервничала. Поль прилипчиво торчал рядом. Одна с женщин — кажется, сестрица Рафаэля, Франсин Криспэн, — протянула было Полю корзинку от яблоками, так заметила меня, да усмешка исчезла от ее лица. Почти всегда видели индоссамент в стене нашего курятника.

Из церкви вышел священник, благодетель Фрома. Его близорукие кроткие глазки нонче заносчиво светились присутствие виде своей сплотившейся паствы, золоченое крест возьми шесте на его руках победно парило во небе. За ним два мальчиков-служек несли Пресвятую Деву нате желтом вместе с золотом помосте, украшенном ягодами да осенними листьями. Ученики воскресной школы выстроились со свечками незначительный процессией равно запели славословие урожаю. Девушки прихорашивались, играли улыбками. Ренетт также встрепенулась. Потом пара молодых парней вынесли с церкви ферзевый трон. Он был с аляповатый соломы, верх равным образом подлокотники — изо кукурузных початков, а пульвилла — изо осенних листьев, же во оный момент, осененный солнцем, симпатия казался только что такое? не золотым.

У фонтана поджидало, достоит быть, вместе с шесть молоденьких девушек-претенденток. Помню их всех: Жаннетт Криспэн на своем обтягивающем форма к причастия; рыжеволосая Франсин Уриа от таким множеством веснушек, почто их никакими отрубями невыгодный выведешь; Мишель Пети вместе с косичками да на очках. Ни одна с них равно во подметки невыгодный годилась Ренетт. И они сие знали. Я поняла сие согласно тому, вместе с какой-никакой завистью да настороженностью они поглядывали для нее, стоявшую хоть сколько-нибудь во стороне ото остальных на своем красном платьице, не без; длинными распущенными волосами равно от вплетенными во них ягодами. Правда, да со некоторым злорадством: на этом году Рен Дартижан безусловно невыгодный состоять Королевой урожая. Куда там; близ таких слухах, зачем вились кругом нас, во вкусе сухие листья подо ветром.

Священник начал речь. Я слушала от нараставшей тревогой. Томас, наверное, вслед за тем заждался. Чтоб далеко не выпустить его, период остались считанные часы сбегать. Поль стоял борт касательно сторона со мной да вместе с дурацким упрямством глядел после фонтан.

— Это был годочек суровых испытаний, — речь настоятель дружно зудел во ушах, наравне далекое беканье овцы. — Но я сумели проделать путь вследствие них вследствие вашей вере равным образом вашей решимости.

Я уловила во толпе нетерпение, сходное из моим. Они еще выдержали длинную службу. Уже период венчать на царство королеву, период превышать для танцам равным образом веселью. Я заметила, по образу какой-то коротыш вытянул с материнской корзинки ватрушка равно ничтожно через нее не без; жадностью, давясь, уплетает.

— Теперь время переброситься ко веселью!

Это другое дело. По толпе пронесся гудение одобрения да нетерпения. Отец Фрома как и сие уловил.

— Я просто-напросто прошу, чтоб ваша милость кайфовый во всех отношениях соблюдали умеренность, — проблеял он. — Помните, какой-никакой сабантуй да мы не без; тобой отмечаем, равно помните что касается Том, сверх Кого никак не знали бы ваша сестра ни урожая, ни благости.

— Закругляйтесь, отче! — стремительно равно ехидно выкрикнул кто-либо со стороны церкви.

Обиженно нахохлившись, зачинатель Фрома всё-таки а сдался.

— Всему свое время, mon fils, [98] — укорительно отозвался он. — Но, в духе автор сделано сказал, в эту пору наступило миг похерачить празднество равно со благословения Господа нашего предпочеть девицу во возрасте через тринадцати предварительно семнадцати полет Королевой урожая, владычицей нашего праздника, да водружать ее короной с колосьев ячменя!

Его пустозвонство перекрыла добрая двенадцать выкриков со именами, изредка самыми несуразными. Рафаэль заорал:

— Аньез Пети!

И Аньез, которой было до сей времени тридцатка пять, зарделась на смущении ото счастья равным образом во оный миг стала пусть даже хорошенькая.

— Мюрьель Дюпре!

— Колетт Годэн!

Женушки возле таких комплиментах, визжа, во шутливом гневе кидались азиатчина мужей.

— Мишель Пети! — заорала стрефил Мишель изо чистого упрямства.

— Жоржетт Лемэтр!

Анри выкрикнул прозвище своей девяностолетней бабки, без удержу ржа с собственного остроумия.

Несколько парней назвали фамилия Жаннетт Криспэн, равно она, раскрасневшись, уткнула во ладони лицо. И неожиданно Поль, перед того не проронив ни звука стоявший рядом, негаданность выступил вперед.

— Рен-Клод Дартижан! — звучно выкрикнул он, ни на волос невыгодный заикаясь, голосом мощным, под равно как у взрослого, мужским голосом — шиш общего со его растянуто-робким бормотанием.

— Рен-Клод Дартижан! — паки повторил он, равным образом до сей времени от любопытством, перешептываясь, повернулись для нему.

— Рен-Клод Дартижан! — вдругорядь выкрикнул Поль да пошел, держа на руке бусы с диких яблок, из первых рук от регистан ко ошарашенной Ренетт.

— Вот, сие тебе, — сказал симпатия уж тише, так же минуя заикания, равным образом икта колье Ренетт. Маленькие красно-желтые яйца сияли на красноватых лучах октябрьского солнца.

— Рен-Клод Дартижан! — сызнова разок сказал Поль и, взяв Рен вслед за руку, возвел ее по мнению ступенькам получи яичный трон.

Отец Фрома смолчал, несуразно улыбаясь, же позволил Полю установить корону изо ячменных колосьев сверху голову Ренетт.

— Отлично, — неслышно сказал священник. — Отлично. — И звонче добавил: — Отныне провозглашаю Рен-Клод Дартижан Королевой урожая сего года!

Может быть, во всех отношениях чрезмерно желательно поскорей войти в ядро дела ко вину равно сидру, во большом количестве принесенным сюда. Может быть, постоянно опешили, услышав, на правах дитя Поль Уриа впервой во жизни заговорил безграмотный заикаясь. А может, хватает было только вглядеться получи и распишись Ренетт, оказавшуюся возьми троне: цедильня — по образу спелые вишни, солнопек светится во волосах, окружая их ярким ореолом. Многие захлопали на ладоши. Некоторые хоть беспечально выкрикивали ее псевдоним — во основном мужчины, отметила я, — инда Рафаэль равным образом Жюльен Ланисан, которые были во ту ночка во «La Mauvaise Réputation». Но иные с женщин безвыгодный хлопал. Их было немного, всего делов несколько, только достаточно. Одна изо них — родимая Мишель, равно до сей времени такие злостные сплетницы, вроде госпожа Годэн равным образом Изабель Рамондэн. И ведь их было мало, равным образом допустим один человек безвыгодный особенно был рад, да на конце концов пусть даже недовольные присоединились для толпе. Кое-кто хоть зааплодировал, когда-никогда Рен стала пускать ученикам воскресной школы дары флоры равным образом плоды с своей корзинки. Начав полегонечку выдвигаться изо толпы, моя особа бросила зырк бери мама равно поразилась ее внезапному преображению: соображение по непредвиденным обстоятельствам сделался мягким равно теплым, ланиты зарделись, иллюминаторы сияли под этак же, вроде получай забытой свадебной фотографии; сорвав не без; головы платок, родительница точь в точь во всю мочь кинулась ко Ренетт. Мне кажется, токмо пишущий эти строки заметила настоящий порыв. Все прочие смотрели нате мою сестру. Даже Поль глядел нате нее, портик сбочку у фонтана, со тем же, мнимый равно далеко не невыгодный исчезавшим, дурацким выражением. Что-то нет слов ми сжалось. Влага что-то около нелюбезно обожгла глаза, да получи миг мы решила, зачем какое-то насекомое — крохотку ли никак не оса — ненароком залетело во глаз.

Кинув недожеванную булку, аз многогрешный повернулась, готовая помаленьку сбежать. Томас ждет.

Внезапно убеждение во том, почто Томас ждет меня, ослепила. Томас, кто любит меня. Томас, лишь Томас, навечно да навеки. Я сверху миг обернулась, чтоб на веки вечные сэкономить на памяти: моя единомышленница — Королева урожая, самая красивая с всех в свете королев, во одной руке сноп, на второй какой-то совершенный лоснящийся чадо — яблоко? гранат? — помещенный ей на хваталка отцом Фрома; их видение встретились, спирт улыбается своей сладенькой овечьей улыбкой, равным образом — мать: ее улыбка, предлогом отпрянув, застывает сверху посветлевшем лице, ее резкий баритон летит ко ми чрез развлечение толпы: «Что это? Господи, что такое? это? Кто тебе сие дал?»

И тут, воспользовавшись замешательством, моя особа сорвалась от места. Меня душил хохот, невидимое осиное язык так же жгло веки, пишущий эти строки бежала почто принимать силы инверсно ко реке, на голове был абсолютный туман. То да обязанности приходилось останавливаться, сдерживать сдавливающие утроба спазмы, накануне жути схожие получи смех, же возмещение смеха выжимавшие с зеницы слезы. Это был апельсин! Припасенный со заботой равно любовью умышленно с целью такого случая, предохраняемый на мягкой бумажке чтобы Королевы урожая, ниспущенный во ее ладонь, как бы единовременно от случая к случаю мать… нет-нет да и мать… Смех разжигал кислотой меня изнутри, да одонтагра была особенная, швырявшая меня нате землю, вонзавшаяся во меня, на правах во рыбу крючок. То представление для лице моей матери по этих пор вызывает у меня болезненные судороги: триумф, перебегающий во ужас — какое там, на жуть — подле виде какого-то апельсина. В промежутке в среде спазмами моя особа бежала в чем дело? убирать силы, прикидывая ради себя, что-то перед Наблюдательного Пункта бежать, наверное, минут десятеро преимущество в таком случае время, что-то пришлось протолкаться у фонтана, — минут двадцать, отнюдь не меньше, — задыхаясь ото страха, который Томас, возможно, сделано ушел.

Сейчас, твердила ваш покорный слуга себе, в тот же миг мы его попрошу. Я попрошу его без дальних слов схватить меня со собой, всё-таки в равной степени куда, во Германию, на лес, равно убежать, навеки. Куда дьявол только лишь захочет, да я вместе с ним… Мы вместе с ним… Я бежала равным образом молила Матерую, невыгодный чувствуя, по образу колючки впиваются во ноги. Прошу тебя… Томас. Пожалуйста! Только ты. Навеки. Во срок своей бешеной гонки чрез полина аз многогрешный отнюдь не встретила ни души. Все были там, в празднике. Подбегая для Стоячим Камням, аз многогрешный громогласно выкрикивала его имя, выше- голос, пронзительный, как следует визжание удода, разрывал шелковую тишину реки. Неужели ушел?

— Томас! Томас! — автор этих строк охрипла с смеха, охрипла ото страха. — Томас! Томас!

Он возник беспричинно быстро, аюшки? аз многогрешный равно далеко не заметила. Скользнул по причине кустов, одной рукой сжав ми запястье, разный зажимая рот. В какой-то минута аз многогрешный ажно его никак не узнала — моська было на тени — равно стала до чертиков вырываться, попыталась искусать после руку, взвывая по-птичьи из-под его ладони.

— Тс-с-с, Уклейка! Какого граница твоя милость дерешься?

Узнав его голос, моя персона перестала сопротивляться.

— Томас, Томас, — оголтело повторяла моя персона его имя, знающий букет табака да пота с его одежды щекотал ноздри.

Вцепившись на его китель, пишущий эти строки под зарылась во него лицом, относительно нежели да шевельнуть мозгами никак не смела неудовлетворительно месяца назад. Окунувшись на оный неясный полумрак, пишущий эти строки не без; отчаянной страстью целовала подкладку.

— Я знала, аюшки? твоя милость вернешься. Я знала.

Он смотрел возьми меня равно молчал. Потом спросил:

— Ты одна?

Глаза его некогда странно, настороженно сузились. Я кивнула.

— Отлично. Теперь приколись! меня.

Он сказал сие медленно, со расстановкой, от особым нажимом. Нет сигареты во уголке рта, на глазах ни единой искорки. Мне показалось, что такое? вслед сии недели возлюбленный достопримечательно похудел, образина осунулось, хоть уста опали.

— Прошу тебя, приколись! внимательно.

Я смирно кивнула. Как скажешь, Томас. Глазам итак ярко, жарко. Только ты, Томас. Только ты. Мне желательно оповестить ему ради мою мать, равно насчет Рен, равно насчет апельсин, же моя особа чувствовала, что такое? теперь далеко не время. Я слушала его.

— Возможно, ко вы на деревню придут, — сказал он. — Солдаты на черной форме. Ты знаешь, кто именно это?

Я кивнула:

— Да. Немецкие полицейские. Эсэс.

— Правильно. — Он говорил отрывисто, тревожно, ни следа ото его привычной, небрежно-растянутой манеры. — Возможно, будут спрашивать.

Я смотрела получи него, безвыгодный понимая.

— Спрашивать об мне, — сказал Томас.

— Зачем?

— Неважно. — Его длань как и прежде сильно, крохотку ли безграмотный поперед боли, сжимала ми запястье. — Могут кое в рассуждении нежели у тебя спросить. Например, нежели автор со вами занимались.

— Это твоя милость ради журналы равным образом всякие вещи?

— Например. И насчет того старика во кафе. Гюстава. Который утонул.

Лицо его исказила неприятная гримаса. Он развернул меня для себе, взглянул во самые глаза. От воротника да из рта у него обдавало сигаретами.

— Послушай, Уклейка. Это бог важно. Ты никак не смей им ни плошки рассказывать. Ты со мной отнюдь не разговаривала. Ты меня на зенки далеко не видела. В «La Rép» твоя милость во ту ночь, эпизодически были танцы, отнюдь не была. Ты инда имени мой малограмотный знаешь. Поняла?

Я кивнула.

— Запомни, — безвыгодный отставал Томас. — Ты нисколько неграмотный знаешь. Ты со мной вовеки неграмотный общалась. Предупреди остальных.

Я вновь кивнула, равно симпатия кажется чуть-чуть успокоился.

— И смотри до этот поры что, — глас у него уж отнюдь не был резкий, едва ласковый. И ми выходит в утробе тепло-тепло, что предлогом после расплавилась карамелька. Я от надеждой взглянула для него.

— Больше моя персона безвыгодный смогу семо приезжать, — податливо сказал он. — Особенно сейчас. Это становится очень опасно. Мне посчастливилось выходить на концевой раз.

На минутка мы опешила. Потом с опаской сказала: — Тогда позволено на фильм встречаться. Как тогда. Или где-нибудь на лесу.

Томас не без; досадой тряхнул головой:

— Ты что, оглохла? Мы никак не должны сталкиваться вообще. Нигде.

Холод что снежинками овеял кожу. Голову заволокло темным облаком.

— И надолго? — на ушко спросила моя персона наконец.

— Надолго, — ряд сердито бросил он. — Может быть, навсегда.

Я сжалась, меня всю трясло. Холодное парестезия перешло во нестерпимое и